leon_orr

Таню он заметил не сразу. Кто-то из ребят увидел ее, когда она шла к столику и, присвистнув, щелкнул языком:
- Хороша Маша, да не наша!

Остальные тут же принялись глазеть на нее, а у Жени вдруг болезненно сжалось сердце: он вспомнил вдруг маленькую комнатку в далеком городе, лицо девочки, светлые легкие волосы и теплые руки...

- Глупости, - пробормотал он сквозь зубы, - абсолютно не похожа!

Сидящий рядом с ним Игорь расслышал только слово «глупости» и решил, что оно относится к первой сожалеющей реплике.

- Хочешь сказать, что сумеешь ее закадрить? - спросил он ехидно, - она старше нас, нужен ты ей!
- Отцы, предлагаю пари, - вмешался Сашка, - кто ее пригласит на танец, и она его не отошьет — победитель!
- А на что спорим?
- На что спорим...на что спорим...А, вот, придумал! Кто пари выиграет, того остальные каждый день будут на закорках в университет возить!

Ребята захохотали, зашумели, а Женя вдруг, неожиданно для самого себя, протянул руку и сказал одно слово:
- Принимаю.

Почувствовав что-то странное в его интонации, остальные на миг притихли, но тут же снова развеселились и с шуточками разбили пари.
После этого вечера в ресторане, где они отмечали публикацию статьи Жени в университетском сборнике, он мало думал о Тане, иногда только удивлялся, почему эта темно-рыжая, с коротко, по-мальчишески подстриженными волосами, породистая женщина вдруг напомнила ему его простенькую мать, но ответа не находил.

Думать о новой знакомой у него и времени-то не было — постоянный цейтнот не оставлял ни малейшей щели для пустопорожних раздумий.
Если бы не болезнь Курникова, вечер в ресторане остался бы приятным воспоминанием и постепенно опустился на дно его памяти и остался бы там под ежесекундно растущей толщей новых впечатлений.

С Курниковым Женя познакомился задолго до того, как стал его учеником.
Приехав после восьмого класса в интернат, он каждую свободную минуту посвящал шатанию по городу. Большой город настолько его ошеломил, что он влюбился в него сразу и навсегда и решил сделать все, чтобы стать его постоянным жителем.

Однажды ноги вынесли его к яхт-клубу. Вид странных, никогда раньше не виданных им, лодок, зачаровал его, и, вернувшись в интернат, он получил взбучку от дежурного воспитателя: сам того не заметив, Женя проторчал в яхт-клубе три часа.

Когда ему опять разрешили самостоятельные прогулки, он первым делом прибежал в яхт-клуб, но там уже все было убрано и закрыто, и пришлось всю долгую зиму ждать и мечтать, как весной он наберется смелости и попросится в секцию гребли.

Но и весной смелости ему не хватило. Он бродил по территории клуба, с завистью смотрел на здоровенных ребят — гребцов и яхтсменов, на «девушек с веслом», тоже крупных, загорелых и сильных, - и презирал себя за трусость.

Он ужасно хотел стать таким же сильным, смелым и уверенным в себе, но побороть застенчивость не мог и мысленно произносил в свой адрес язвительнейшие монологи.

Однажды, когда он, сидя на уже прогревшейся земле, наблюдал, как экипаж скифа тащил свою лодку к воде, а потом усаживался в нее, слушая одновременно наставления инструктора, над ним прозвучал голос:

- Нравится? - задавший вопрос человек был уже немолод, но выглядел очень подтянутым и жилистым. Он с веселым участием смотрел на Женю, и мальчик вдруг проникся доверием к нему.
- Очень! - ответил Женя и прибавил, - счастливые они.
- Хочешь стать таким же счастливым?
- А то! Конечно!
- Ну, тогда давай знакомиться. Курников, Павел Александрович, преподаю в университете на мехмате. А тебя как зовут?
- Женя.
- Чем занимаешься, Женя?
- Учусь в интернате при университете, в математическом классе. Я вас знаю, вы у нас в десятом классе будете курс вести, нас уже предупредили...- тут Женя спохватился, прикусил язык и покраснел.

Курников хмыкнул понимающе.
- И о чем же вас предупредили? - он не хотел лишать себя удовольствия услышать ответ.
- Можно я не буду отвечать?! - взмолился Женя, - пожалуйста!
- Ты намерен и на экзаменах вести себя так же? - шутливо нахмурился Курников, - а хочешь, я тебе расскажу, о чем вас предупредили?

Женя затравленно озирался и мечтал сбежать. У него пылало уже не только лицо: уши, шея, и даже видная в расстегнутом воронике рубашки часть груди — все было красным.

- Вас предупредили, - безжалостно продолжал Курников, - что я ужасно вредный старик, - тут Женя сделал протестующий жест, но Курников не дал ему ничего сказать, - что я ехидный и что меня невозможно уговорить. Правильно?

Женя отрицательно покачал головой.
- Нет?! - удивился Курников, - а что же вам сказали?
- Я бы не хотел вам отвечать, - Женя решил стоять на своем, чего бы это ему ни стоило.
- Почему? Это оскорбительно для меня?
- Нет.
- Тогда в чем дело?
- В том, что я не хочу вам этого говорить. Давайте считать, что я сказал: « Нас уже предупредили, что вы будете читать нам курс». Такая интерпретация вас устроит? - и Женя с вызовом посмотрел Курникову прямо в глаза.

Было видно, что тот поражен. Короткое время они мерялись взглядами, затем Курников рассмеялся и сказал:
- Твоя взяла! - и протянул Жене руку.
Женя с облегчением выдохнул и ответил на рукопожатие.
- А у тебя сильная рука, - одобрил это рукопожатие Курников, - пойдем, я тебя с тренером познакомлю.

К середине первого курса Женя считал Курникова вторым близким — после бабы Ксени, — человеком и своим учителем.

С момента поступления в университетский интернат, Женя ощутил себя самым счастливым и удачливым человеком на свете.

Лыжником по хорошей лыжне, неслась вперед его жизнь, а от него самого только и требовалось, что владеть своим телом и выдерживать правильный ритм дыхания, что не составляло для него никакого труда: Женя привык к самоконтролю и самодисциплине.
Да ему и не приходилось как-то особенно держать себя в руках: занятия любимыми делами не оставляли простора для соблазнов, и то, что другим давалось ценой невероятного самоограничения и напряжения воли, составляло содержание его жизни, ее суть и смысл.

Тренироваться он начал в день знакомства с Курниковым. Тот подвел Женю к здоровенному хмурому мужику, представил их друг другу и ушел, сославшись на дела. А мужик — тренер Август Оскарович ( Женя в душе подивился такому затейливому имни) - велел ему раздеться, осмотрел его и послал к врачу, сидевшему в небольшой комнате с окном, замазанным белой краской.

Через полчаса Женя, заручившийся уверениями врача, что парень абсолютно здоров, уже пыхтел в небольшом зале, лежа на жесткой и недостаточно широкой скамье: руки и ноги его были вдеты в веревочные петли, сами веревки были перекинуты через блоки, а на других их концах висели мешки с песком.

- Потнимай и опускай вытянутые ноги, старайся не скипать их, руки, тоже прямые итут то за голову, то втоль телла. Понял? Тействуй.

И тренер куда-то ушел, а Женя стал, как мог, действовать.
Это было давно, семь лет назад, и все эти годы, вплоть до знакомства с Таней, Женя прожил в ощущении правильности и закономерности всего происходящего.

Встреча с Таней и ее близкими совершенно неожиданным образом оказалась для него важным событием, только вот Женя никак не мог понять, что являло оно собой: веху ли на жизненном пути, некую границу, которую нужно было суметь перешагнуть или же окно в новый мир, открывавшийся перед ним.

После веселой выходки в ресторане он вспоминал эту взрослую женщину всего лишь с улыбкой, она была приятным воспоминанием — не более того.
Он и обедать-то к ней напросился на волне все того же проказливого настроения, охватившего его вновь, когда он увидел ее на улице.
Но потом что-то призошло, потом — во время этого обеда.

Дом, куда привела его Таня, поразил его: до сих пор он не видел ничего подобного и вдруг как-то сразу в этот дом влюбился.

Конечно, он не был уже тем мальчиком, что семь лет назад приехал в большой город из тихого заштатного маленького городишки, из детдомовских интерьеров и немудрящего уюта квартирки бабы Ксени. Он часто бывал у Курникова, в его большой профессорской квартире. Курников часто брал его с собой в гости к своим друзьям — другим преподавателям университета, журналистам, ученым.

Но квартира Курникова, хоть с ним и жила его младшая сестра, которая вела хозяйство, все равно выглядела запущенной и бесхозной, квартиры его друзей были или такими же запущенными, набитыми книгами и рукописями пыльными берлогами, или же, наоборот, роскошно обставленными вылизанными музеями, в которых уют и не ночевал.

Жене больше нравились берлоги. В "музеях" он терялся, боялся что-нибудь натворить, разбить, испачкать. Мукой мученической были для него застолья в этих домах, и он даже не умел насладиться всей той вкусной домашней едой, которой их хозяйки потчевали гостей и особенно — его: ведь он был бедный студент, питался по столовкам, а потому служил замечательным объектом для закармливания деликатесами и лакомствами.

Но Женя проявлял черную неблагодарность и ел неважно: куверты из четырех ложек, пяти ножей и пяти вилок, пять бокалов перед тарелкой и крахмальные салфетки приводили его в состояние, близкое к кататонии.

Он ел, конечно, что-то, но вкуса еды не чувствовал, в общей беседе не участвовал и вообще, старался стать как можно более незаметным.

Ему казалось, что Курников понимает его состояние, потому что иногда он ловил на себе его взгляд, в глубине которого мерцало нечто — то ли усмешка, то ли сочувствие, что не мешало профессору таскать его за собой в эти дома и вынуждать терпеть застольную муку.

Но был и «положительный плюс», как говаривал тренер во время «разбора полетов», в этих гостеваниях: перед их с Курниковым уходом добросердечные хозяйки обязательно старались всучить застенчивому мальчику пакет с едой. Правда, поначалу Женя считал унизительным для себя эту заботу. Он густо краснел и так отбрыкивался, что женщины отступали, растерянно и огорченно. Но, таинственным образом, пакет этот оказывался в машине Курникова, и профессор заставлял взять его и отнести друзьям в общежитие.

- Что я — бедный родственник, что ли! - бурчал недовольно Женя, на что профессор с неизменной своей очаровательной улыбкой отвечал:
- Неужели богатый?! Тогда поделись!
- Ну, не богатый, а чего — объедки с барского стола!
- Ах, ты...- Курников успевал сдержаться и говорил нарочито спокойным ледяным тоном, - давай-ка посмотрим на эти «объедки». Он раскрывал сумку и начинал перечислять ее содержимое: жареная курица, пирожки с мясом, капустой, грибами, заливная рыба, две банки шпротов, сардины, кусок сыра, палка копченой колбасы, коробка пирожных, помидоры, огурцы, банка варенья...Неплохие «объедки» - семье на несколько дней хватило бы питаться... Люди к тебе с самыми добрыми чувствами, неужели невозможно понять?! Их дети уже выросли, внуков еще нет, а тут — мальчик, живет один, в общежитии...Им ведь только в радость позаботиться о тебе. В общем, бери этот баул и тащи друзьям. Я уверен, что они только обрадуются и спасибо скажут. Тебе ведь такую чертову прорву еды надавали именно с учетом голодной оравы в общежитии, так неужели ты друзей обездолишь?!

Женя сидел багровый и молчал, потом сдавался и волок сумку в общежитие. Ребята ждали его, сумку встречали с ликованием, и начинался пир горой, в котором, кстати, Женя принимал самое живейшее участие, потому что пугливое сидение за обильным столом сытости не прибавляло, и домой он возвращался голодным не менее своих друзей.

Года через два Женя обнаружил вдруг, что незаметно для самого себя освоил и владение столовыми приборами, и умение непринужденно есть и одновременно так же непринужденно вести застольную беседу, а неизменные сумки для «голодающих» принимал спокойно и с искренней благодарностью, которую умел так выразить, что теперь до хозяек дошла очередь смущаться.

Но все равно ему больше нравились посещения «пещер», как мысленно он называл квартиры тех друзей Курникова, что проявляли полное равнодушие к дизайну жилища. В этих домах тоже бывали застолья, но как-то все происходило без пафоса, хотя хрусталя и серебра на столе бывало не меньше, а фарфор частенько оказывался еще дореволюционного происхождения.

Дом таниных дяди и тети не был похож на выставку, несмотря на мебель карельской березы, дорогие люстры и светильники, кухню воплощавшую собой технический прогресс в деле приготовления еды, ковры на полах, без смущения сообщавшие о своей непричастности к миру синтетических волокон, и настоящие картины на стенах — одним словом, это был дом в котором все говорило о достатке и хорошем вкусе хозяев.

Но в нем было то, чего он до сих пор никогда не встречал в подобных «упакованных» домах: все комнаты в этом доме были своеобразными джунглями. Растения в больших красивых керамических кадках и контейнерах стояли на полу, подоконниках, шкафах, специальных стеллажах и полках, свисали с потолка и обвивали оконные рамы.
Постоянно что-то цвело, и в доме стоял аромат свежей зелени, влажной земли и цветов, который даже зимой создавал иллюзию теплого летнего дня, тем более, что среди всех эти стволов, стеблей и листьев были расставлены клетки с птицами, целыми днями распевавшими на разные голоса, а в гостиной одна стена была занята аквариумами, и в первый момент выглядела так, словно просто отделяет эту комнату от толщи воды, просвеченной солнечными лучами, в которых лениво колыхались стебли растений, а между ними носились разноцветные, вспыхивающие на свету яркими огоньками стайки тропических рыбок.

Женя, никогда прежде не встречавший подобного убранства дома, был очарован и покорен. Если бы у него была такая возможность, он бы не уходил никуда от этих зеленых стеблей, птичьих трелей, перламутровых взблесков рыбок в просвеченной лампами воде.

- Это все танина мама, - объяснила ему тетя,- она с детства всей этой живностью увлекалась, в родительском доме такие же джунгли развела, только там еще и хищные звери водились.

Женя в недоумении взглянул на нее.

- Да кошки! Вечно она каких-то котят побирала, лечила их, воспитывала. Они у нее дрессированными были, всякие трюки показывали и домашних птичек не трогали, охотились только за пределами усадьбы. И потом, уже в своей квартире продолжала. Танечка жила на два дома, пришлось и нам у себя лес устраивать, чтобы ребенок чувствовал себя в привычной обстановке. Втянулись, увлеклись, а когда танечкиной мамы не стало, - голос женщины пресекся; на какое-то мгновение она смолкла, - Танечка переехала к нам насовсем, ну, и «лес» ее мамы мы тоже к себе забрали.

- Но как же вы справляетесь?! Столько работы, и все в таком отличном состоянии.
- У нас есть помощники. Юннаты из кружка при Зоопарке приходят. Наша коллекция растений уступает Ботаническому саду только количественно, а что касается орхидей и кактусов, то у нас есть экземпляры, которых в Ботаническом саду нет. Мы завещали все растения факультету биологии, а птиц и рыбок — Зоопарку, поэтому все заинтересованы и помогают. А одним не справиться, конечно, ни за что.

Женя слушал рассказы стариков о детстве Тани, об ее матери, рассматривал очередной распустившийся цветок или следил за взрослением очередных птенцов и понимал, что стал пленником этого дома и этой семьи. Он был готов делать для них что угодно,лишь бы сидеть под этими свисающими отовсюду лианами, вдыхать этот свежий аромат леса, земли и воды, слышать голоса — птичьи и людей — и ощущать себя свободным от всех претензий, предъявляемых человеку большим городом: от спешки и гонки, от тесноты, навязанной близости, чужого дыхания над ухом, чужих глаз, всматривающихся в твою жизнь.

Здесь ему даже работалось лучше, чем с общежитии, и дело было не только в том, что там было шумно: он привык жить на людях и умел абстрагироваться от шума. В самой обстановке этого дома было нечто подстегивающее воображение, и он за две недели болезни Тани сумел закончить очередную статью, с которой безуспешно бился всю зиму.
Сначала он чувствовал себя неловко и старался убежать сразу после окончания дежурства у постели больной. Но радость хозяев при его появлениях и их явное огорчение, когда он начинал прощаться, растопили смущение, и Женя стал все больше времени проводить в их доме и даже иногда оставался ночевать, тем более, что места в доме было предостаточно.

Продолжение следует.

Ссылки на все части романа.