leon_orr

Нинка была курноса и краснощека. Глаза ее ярко светились такой голубизной, что казалось, будто в них отражается небо. В волосы цвета соломы была воткнута гребенка, украшенная блестящими стекляшками, еще одна пара стекляшек украшала мочки ушей, а на шее болталась нитка голубых бус в виде шариков.
Одета девушка была в штапельное платье, плюшовку и белый платок в ярких цветах. Ботинки-венгерки и белые носочки с зеленой каемкой довершали этот, явно выходной, наряд.
Привела ее мать Алексея: Нинка была племянницей молочницы, каждое утро приезжавшей в город со своими бидонами и снабжавшей их молоком уже не первый год.Отличалась она исключительной порядочностью, поэтому ее рекомендациям можно было верить, а рекомендации она дала Нинке отличные.

Девушку провели в кладовку, которой Фаня и Курников постарались придать максимально жилой вид. Фаня повесила не небольшое оконце белую занавеску, вышитую ришелье, стену у кровати прикрыл коврик, другой — лоскутный — лег у кровати на пол, комод украшала кружевная вязаная салфетка, а угол, где Курников прибил к стене несколько крючков для верхней одежды, был огорожен льняной шторой с вышитыми на ней маками и ветками плюща. Все эти образцы рукоделия были изгтовлены Фаней в паузах между заказами, когда ее руки изнывали от безделья, и она не знала, куда себя деть. Довершали интерьер лоскутное покрывало на кровати и свежие обои на стенах.

Кладовка оказалась даже просторнее, чем выглядела, и кроме кровати и комода, будущую ее обитательницу ожидали венский стул, выкрашенный в белый цвет, зеркало на стене, полочка под ним и крошечный столик у окна — он тоже был заново выкрашен и застелен скатертью — вышитой с кружевной отделкой. Лампочка у потолка цедила сквозь абажур оранжевый свет, от чего комнатка выглядела теплее, а в изголовье кровати на тумбочке стояли настольная лампа-грибок и новенький будильник.

Когда Нинке показали ее будущее жилище, она только и выдохнула: «Ой, мамоньки!» - и осталась стоять на пороге, не решаясь ступить в уличной обуви на половичок и вымытые крашеные доски пола.
Но Фаня предусмотрела и это: справа от двери стояла новехонькая пара войлочных домашних тапок малинового цвета, в которую было предложено переобуться обалдевшей от свалившегося на нее богатства девчонке.
Оставив ее и комнату знакомиться и привыкать друг к другу, Фаня и Курников ушли к себе. Девушка им понравилась, теперь нужно было, чтобы и они понравились ей.

Нинка приехала к Курниковым в субботу — они решили, что будет лучше для всех, если она хотя бы один день проведет с ними, когда вся семья будет в сборе, и Фаня сможет без спешки познакомить ее с обязанностями и показать, где что лежит.

В воскресенье, когда Людмила и Фаня вышли на прогулку с ребенком, Курников завел с Нинкой разговор, ради которого он отказался составить им компанию, отговорившись работой.

- Нина, я хотел бы поговорить с вами, но так, чтобы об этом нашем разговоре никто никогда не узнал — ни Людмила Александровна, ни Фаина Михайловна ( она прежде всего), ни ваша родня и знакомые. Это будет наш с вами секрет.

Нинка исподлобья посмотрела на него:
- Маманя меня предупреждала, да я не таковская, никаких таких секретов у нас с вами не будет! А не уйметесь, я жене вашей расскажу, вам же стыдно будет. Ишь! Секрет у нас с ним будет! А с виду вы ничего, вроде бы порядочный даже!

Курников засмеялся.
- Да ты что себе вообразила? Что я к тебе пристаю? Успокойся, здесь тебе это не грозит. И не смотри на меня так сердито, сначала выслушай хотя бы, что я тебе сказать собираюсь, а уж потом начинай воевать! Видишь ли, дело в том, что Фаина Михайловна очень больной и слабый человек, мы потому тебя к нам и пригласили. Сил у нее, как у воробышка, а дух неукротимый, и она всегда норовит взвалить на себя больше, чем ей можно делать, - Курников помолчал, - по-хорошему, ей вообще ничего не следовало бы делать, но бездеятельность для нее хуже смерти, поэтому нужно оградить ее хотя бы от самой тяжелой работы, понимаешь?

- Понимаю, - тих ответила Нинка, - ой, я такая дура, вы простите меня, хорошо?
- Да не такая уж ты дура, - хмыкнул Курников, - девушка ты симпатичная, - при этих его словах Нинка покраснела и хихикнула, - а что умеешь за себя постоять, это очень хорошо. Так вот, в чем будет наш с тобой секрет: во-первых, ты не будешь позволять Фане...Фаине Михайловне, то есть, делать тяжелую работу: полы мыть, окна, кухню драить — и прочее. Тяжести ей тоже таскать нельзя. А во-вторых, ты будешь моим лазутчиком, когда меня дома не будет. Понимаешь, ухожу на работу, а сердце не на месте: что тут да как тут. Весь день, как на иголках. А теперь я буду знать, что Фаня дома не одна, что у нее есть помощница, которая, в случае чего-то непредвиденного мне позвонит.
- Понимаешь?
- Конечно, понимаю, - Нинка подняла на него глаза, полные слез, - ой, Павел Алексаныч, а как же это она такой больной сделалась, ведь молодая совсем?
- Она в войну в немецком лагере была. Освенцим — слыхала такое название?
- Ой, мамоньки! Вот бедняжечка ж! Что ж война эта проклятущая с народом исделала только — ведь никакого сердца не хватит! У нас ведь полдеревни мужиков не вернулось-то! В каждой избе вдова есть, а то и не одна. Вы не сомневайтесь, Павел Алексаныч, я все понимаю, все сделаю, как вы просите. И не скажу никому, вот честное комсомольское слово вам даю!
- Хорошо, хорошо, спасибо, Нина. И еще одна вещь. Видите ли, у Людмилы Александровны характер крутой, и она может с вами как-то не совсем верно себя повести. Так вы с нею в пререкания не вступайте, перемолчите, но потом меня обязательно поставьте в известность. Договорились?
- Вот еще! Доносчицей никогда не была и не собираюсь, ишь, чего удумали!
- Не в доносе дело. Мы с Фан...с Фаиной Михайловной о мальчике беспокоимся — хотим, чтобы дома не было никаких свар, скандалов, ссор, чтобы атмосфера была теплая и добрая. Вот поэтому вы будете рассказывать мне, а я сам уже все урегулирую. Я очень об этом вас прошу.
- Хорошо, - тихо сказала Нинка. Она сидела, низко наклоня голову, и Курникову показалось, что в голосе ее прозвучали слезы. Но он решил, что это плод его воображения: причин для плача у девушки не было, по его разумению, никаких. Но тут Нина взглянула на него — по ее щекам катились слезы.
- Господи, Нина, почему вы плачете?! - всполошился Курников, - Я вас обидел чем-то?
- Не обидели. И сама не знаю, почему плачу. Просто вы так любите жену свою и мальчика, я даже не знала, что так бывает...как в книжке, даже еще лучше. Я все сделаю, как вы просите, - тихо добавила она, - только вы мне не «выкайте», хорошо? А то я думаю, что вы сердитесь на меня.
- Хорошо, я постараюсь. Значит, договорились? - Нинка кивнула, - Вот и замечательно. А теперь вытрите слезы, а я пойду с чистой совестью поработаю.

В дальнейшем Курников не раз жалел, что не ходит в церковь и не может поставить там свечку в знак благодарности: появление Нинки в их жизни казалось ему благословлением божьим.

Девушка была работяща и чистплотна. Она взвалила на себя столько работы, что Фаня была вынуждена в приказном порядке запрещать ей делать то одно, то другое, но запреты эти никакого видимого воздействия на Нинку не оказывали: она молча выслушивала их, а через некоторое время оказывалось, что дело сделано, а когда — никто не знал.

С Фаней она очень подружилась, и та стала учить ее кройке и шитью и гонять в вечернюю школу. Ученицей Нинка оказалась сообразительной и усердной, так что к новогоднему столу вышла из своей каморки в платье собственного шитья, чем и снискала аплодисменты, которые, надо сказать, приняла со спокойной уверенностью, что заслужила их вполне.

Как и предполагал Курников, отношения с Людмилой у нее не складывались, та поначалу пыталась превратить девушку в прислугу « за все», но Курников пресек эти поползновения, прямо сказав сестре, что Нина поселилась с ними не для того, чтобы ей подавать воду и чай, а только ради облегчения жизни Фани. Людмила надулась, но от Нинки отстала, вела себя так, словно ее не существовало вовсе, и та только диву давалась, как это в одной семье могли вырасти такие разные люди, как эти брат и сестра.

Последующие три года Курников всю жизнь потом вспоминал как самые спокойные и счастливые в своей жизни.
Работа у него шла, как по маслу, он даже написал учебник, который был принят и издан солидным тиражом. Дома царили тишина и покой, которые нарушали только смех и шалости Костика — сестра сначала хотела назвать сына Артуром, и ее долго пришлось убеждать не портить мальчику жизнь.

- Ты только вслушайся! - кричал он ей, - Артур Федорович — смесь французского с нижегородским, - тебе слух не режет?! Думаешь, он тебе спасибо скажет, когда вырастет?!
- Да не будет он Федоровичем! - отвечала Людмила, - я с папашей его, уголовником, расписана не была, кого захочу, того в отцы и запишу!
- В любом случае не следует давать ребенку такое кричащее имя. Мало ли красивых мужских имен? Виктор — Победитель! Алексей — Защитник, Константин — Постоянный...Ну, чем плохи имена?

Споры шли почти две недели, но в результате потенциальный Артур стал все-таки Костей.

Первый год жизни Кости был кошмаром для всей семьи. Мальчик постоянно болел, несколько раз даже казалось, что он не жилец. Но непрерывные и упорные заботы Фани, к которым подключилась и Нинка, сделали свое дело, и постепенно болезни стали отступать, пока не сошли на нет.
Летом Нинка уговорила Фаню поехать в ее деревню, обещая, что мальчик обязательно окрепнет на чистом воздухе и парном молоке.

- А лес у нас какой, а грибов в нем сколько, и малина, и другая ягода — ведь бочками варенье варим-то! Поехали, Фаиночка Михална, а? И картошка уже есть молодая — маманя писали, - и зеленя скоро пойдут, а яички курки наши круглогодично несут.
И Фаина сдалась.

Курников несколько раз навещал их в деревне и каждый раз пьянел от воздуха, запахов укропа и черной смородины, лекарственной ромашки и других трав, названия которых он не знал. Воздух был густо настоян на их аромате, а запах речной воды и сырой земли огородов с легкой примесью печного дыма делал его только выразительнее.

Парного молока он не любил, и когда пил его наутро, ледяное с погреба, в каждой крынке половину объема занимали отстоявшиеся сливки, а яичницу на завтрак жарили из только что собранных в сараюшке, служившем курятником, яиц — он их и сам собирал и каждый раз, взяв в руки еще теплое округлое яйцо, скорлупа которого, казалось, светилась розоватым светом, поражался его идеальной форме, что, впрочем, никак не мешало потом с аппетитом расправиться и с его содержанием.

Летние поездки в деревню вошли в традицию, тем более, что они шли на пользу не только Костику, но и Фане.

Людмила деревню не любила, если и приезжала навестить сына, то не более, чем на два дня, но даже и в эти короткие два дня брезгливая мина не сходила с ее лица.

Казалось, ее нисколько не трогает, что Костик предпочитает ей Фаню. Мальчик называл ее мамой — Фаня строго следила за этим и пресекала все попытки ребенка назвать мамой ее. Но, конечно же, настоящей матерью Костик считал Фаню.

Она была главным человеком в его жизни. Она его кормила и одевала, мыла и утешала, учила есть ложкой и завязывать шнурки на ботинках — она была единственной в его мире, и больше никого им не было нужно. Только Нинку они впускали к себе, да Курников имел право ограниченного входа. Людмила была вне этой жизни, этого теплого круга, но почему-то нисколько не обижалась, мало того, казалось, что ее более чем устраивает такое положение дел, что, впрочем, устраивало всех.

Курников давно уже перестал надеяться, что сможет понять характер и мотивы поведения своей сестры, и оказалось, что так жить гораздо проще и спокойнее, а с возрастом он стал все больше ценить покой и был готов смириться с жизнью бок о бок с человеком абсолютно чужим и непонятным, лишь бы «дома тихо было».

В остальном жизнь Курниковых можно было назвать идеальной, и он даже стал с тревогой посматривать по сторонам, ища подстерегающую их опасность: ну, не верилось ему в идеальную жизнь, как ни хотелось ему тишины, не привык он доверять ей, все ему казалось, что тишина — это всего лишь дымовая завеса, за которой прячутся несчастья и беды.

- Ты непоследователен! - говорил он сам себе, - Ты же хочешь покоя — вот он, покой, наслаждайся, чего тебе еще?!
- А черт меня знает! - отвечал он сам себе, - Черт меня знает...
- Смотри, не будь неблагодарным, - предостерегал он себя, - жизнь — дама капризная. Увидит твой вид мало радостный — накажет.
- Да я радуюсь, радуюсь...но только...
- Что - «только»?!
- Только... боюсь.
- Чего?
- Не знаю, - он беспомощно пожал плечами, - чего-то, что может случиться.

Он боялся. Он боялся за Фаню, целыми днями ждал с ужасом, что вот, позвонит Нинка и скажет...Он не знал, что она скажет, что-то ужасное, чего ни один человек на свете не должен говорить другому, а тот, другой, - слышать.
Он боялся за Костика, у него все леденело внутри, когда он видел, как малыш бежит по дорожке во дворе — вдруг упадет и сломает себе что-нибудь или ушибется сильно — как качается на качелях ( веревка могла оборваться), как заходит в реку, поддерживаемый Фаней или Нинкой: он мог вырвать ручонку, течение могло его тут же утащить ( река, протекавшая мимо деревни, была сонной и медлительной) — господи, да ведь что угодно могло случиться с этим крошечным и таким слабым существом!

Курников стал подозревать у себя паранойю. Нет, ну правда, ведь он в прошлом боевой офицер, всю войну прошел, на фронт совсем мальчишкой попал — моложе Нинки был тогда — и ничего не боялся. Вернее, боялся, здоровый человек не может не бояться, но не так боялся, как сейчас, сейчас это просто ненормальное что-то!
И Курников решил проконсультироваться у своего приятеля-психиатра.

Тот выслушал рассказ Курникова о его бедственном положении, хмыкнул, достал из шкафа коньяк и рюмки и сказал:
- Ничего у тебя, Пашка, нет, здоров ты, как бык, и не морочь больше себе голову.
- А чего ж я тогда боюсь так всего?
- Всего?! Так ли уж « всего»? Ты за Фаньку боишься — и справедливо, есть причины для этого страха. Ты за ребенка боишься — тоже нормально. Я, когда моя старшая родилась, полгода, наверное, то и дело бегал слушать, дышит или нет, а ведь я врач — чего уж о тебе говорить! Любишь ты их, вот и боишься. И если любовь — паранойя, то лучше тебе от нее не лечиться, ты сам как думаешь?

О, Курников и не хотел бы вылечиться от своей любви. Он был готов болеть ею до самого последнего вздоха, до последнего луча света, какой он будет еще способен увидеть, когда наступит конец. Лечиться от любви? Для него это означало бы отказ от жизни.

Страхи его после этой беседы с врачом не утихли, но он стал относиться к нем более трезво и не давать воли воображению.

Когда Костику было года полтора, Людмила сказала небрежно:
- Мне нужно с тобой поговорить.
- Говори.
- Вам придется искать себе квартиру.
- Квартиру? Но почему, что случилось? Что тебя не устраивает?
- Меня все не устраивает! И то, что я одна, и то, что вынуждена жить не с мужчиной, а с чужой семьей, с девкой этой деревенской...Что смотришь?! А ты думал, пол помыли, борщ сварили, ребенка искупали и уже все — купили меня?! Собственность я теперь ваша, да?!
- Люда, - слабым голосом начал Курников, - подумай, что ты говоришь?!
- А я и так все уже обдумала и не один раз! В общем, есть у меня человек, мы с ним хотим вместе жить, а где ж тут жить — вас вон какая орава?! Так что вы съезжайте, девку свою с собой забирайте, а я замуж выхожу.
- А Костик? Как же Костик?
- Вот еще! Тебе что за дело? Твой он, что ли? Тебе, вон, пусть твоя жидовская принцесса рожает. А я сама разберусь, что мне делать со своим ребенком. У нас все условия созданы, чтобы матери работать могли: ясли, сады, даже круглосуточные есть, так что и без вашей благотворительности ...

Закончить фразу она не успела: в кухню, где происходил разговор, вошла Фаня и сказала тихим напряженным голосом:
- Хочешь замуж — катись, но мы никуда отсюда не уйдем и Костика ни в какие ясли ты не отдашь. Все знают, что я его мать, тебя с ним и не видели никогда, и если бы я ему позволяла, он бы меня мамой звал, понятно тебе? А будешь возражать, я заявлю в милицию, что ты со своим уголовником в доле была. Хочешь? А если спросят, почему молчала до сих пор, скажу, что ты мне угрожала, я тебя боялась. Мне поверят.
- Квартира моя...- заикнулась, было, Людмила.
- Квартира ваша с Павлом общая, у нас здесь столько же прав, сколько и у тебя — вас двое и нас двое. И если ты еще раз вякнешь что-то про «твою» квартиру, я тебе просто дам по башке чем-нибудь, что поднять смогу. Не доводи дело до раздела площади — невыгодно оно для тебя. Я повторяю: выходи замуж и живи с мужем в своей комнате, а мы Костика к себе заберем. Или же сама уходи — к мужу, на съемную квартиру, уезжай в другой город — мне все равно. Главное, ты здесь скандалить, воду мутить и ребенку нервную систему расшатывать не будешь — я тебе этого не позволю, поняла?!

Людмила молчала. Лицо у нее пылало, она дышала тяжело и прерывисто, но в глаза Фане посмотреть не отваживалась. Постояв с минуту, она порывистым шагом вышла из кухни, а Фаня, словно сдувшийся шарик, осела на стул.
- Ох, Павлик, что-то мне не по себе,- сказала-простонала она, - помоги мне до постели добраться.

Продолжение следует.

Ссылки на все части романа.