![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
leon_orr"как Вы начали писать? Что послужило толчком? Откуда берёте сюжеты? Как выстраиваете их? Долго ли правите готовое произведение? Не поделитесь своей творческой кухней? "
Писать я начала в двенадцать лет. Я хорошо помню этот день. Была батумская зима, день был пасмурный, но сухой и довольно теплый. Я с другими детьми из военного городка, где мы жили, ехала в школу в специальном крытом грузовике. В кузове были скамьи вдоль бортов и одна - по центру. Я, обычно, садилась на нее - спиной к остальным и лицом к пейзажу за бортом. В тот день я сидела так же, и вдруг, уже на подъезде к школе в голове закрутились слова и начали складываться строчки: " Красавица, холодная гордыня, развесила свой кружевной платок и бросила серебрянные блестки на сотни и на тысячи дорог." Я была потрясена: ведь я сама сочинила стихи! Для меня тогда еще все рифмованные строчки были стихами. Что там было дальше - не помню. Помню, что домой принеслась галопом и первым делом заорала бабушке: " Ба, я стихи сочинила! " Бабушка была тоже взволнованна. Они с мамой не были щедры на похвалы мне, мама и вообще, была больше занята младшим моим братом, но в тайне от меня - чтобы меня не испортить - гордились моими успехами.
С тех пор какие-то рифмованные строчки вертелись в голове постоянно. Бабушка посоветовала показать стихи учительнице литературы, но та особого интереса не проявила.
А потом мы из Батуми уехали. В Сумгаит. Это было и хорошо, и плохо. Плохо потому, что становление моего мировоззрения в Батуми шло под сильным влиянием роскошной природы. Хорошо, потому что в Сумгаите нашлись люди, которые стали лепить из меня то, чем я являюсь теперь.
Сумгаитская учительница литературы с большим интересом отнеслась к моим опытам, и вскоре я была редактором школьной газеты, а года через два, в восьмом классе, стала внештатным корреспондентом городской газеты " Социалистический Сумгаит ", потом ее переименовали в " Коммунист Сумгаита".
Бабушке все это страшно нравилось, ведь с пяти моих лет, с того момента, как она побывала на экскурсии в недавно открытом здании МГУ на Ленинских горах, она твердила, что я окончу школу с золотой медалью, буду учиться на журфаке МГУ и стану журналистом-международником, как Татьяна Тэсс.
Ее сестра, моя тетя, и муж тети вторили бабушке, и так хорошо вбили мне это в голову, что когда все начало рушиться по очереди: сначала мне не дали золотой медали, а только - серебряную, потом я не попала в МГУ, - я восприняла эти неудачи как личную катастрофу и долго не могла прийти в себя.
В школе я продолжала писать стихи, вполне себе детские. Иногда их печатали в городской газете, бабушка покупала тогда несколько номеров и дарила знакомым.
Теоретическая подготовка моя была на нуле - в городе нашем не было никаких литературных объединений или кружков. Я училась у авторов. Всеми правдами и неправдами добывала деньги на сборники стихов и все их знала наизусть. Куда теперь делись эти знания, я не знаю.
У меня была соответствующая компания. Пишущей была я одна, но читали все. Мы поставили в школьном театре поэтический спектакль, вдохновленные " Антимирами " на Таганке, мы собирались у кого-нибудь дома и читали по очереди наизусть стихи, по кругу.
В те годы я могла читать стихи всю ночь, не сбиваясь и не останавливаясь - такое количество их я знала.
В смысле технологии я умела только считать слоги в строке, этому меня научил старинный друг нашей семьи дядя Саша Нейман. Он и сам писал стихи, как я потом поняла, - дилетантские, но его интерес ко мне подогревал мой пыл.
Однажды в Баку приехал Роберт Рождественский и остановился в гостинице, где работала коридорной тетя друга моего приятеля. Вся компания без моего ведома наехала на тетю, чтобы она попросила у поэта разрешения передать ему мою тетрадь. Он согласился, и меня торжественно повезли в Баку: сначала тетрадь отдавать, а потом - забирать.
Я никогда не забуду, как стояла на лестнице, Рождественский вышел из номера, поздоровался со мной за руку, отдал тетрадь и сказал, что письмо внутри.
Это было обычное письмо, которое большой мастер написал ребенку, девочке, не желая ее обидеть. " Писать вы не бросайте, но классиков читайте" - тихий Вадим Шефнер был гением, ведь это его строка, вобравшая в себя классический ответ тысячам доморощенных поэтов редакторами журналов и газет.
Что-то Рождественскому понравилось, от отметил это. Письмо жило у меня много лет и пропало пять лет назад в результате ограбления - не знаю, зачем понадобились ворам папки с моих архивом.
Так оно и шло. Вдруг я начала писать прозу. Миниатюра " Стол " из тех времен. Первый раз я ее написала в девятнадцать лет, потом она сгинула с архивом, и я ее восстановила по памяти, конечно, отредактировав.
Училась я в техническом ВУЗе, но писала непрерывно. Это не мешало учебе, у меня всегда были мухи и пиво отдельно, но рифмованные строчки крутились в голове непрерывно.
В восемнадцать лет я попробовала писать верлибром. Как-нибудь выложу на суд общественности.
В те годы я была опасна, потому что ловила любого зазевавшегося бедолагу и начинала читать свои вирши. Почему-то от меня не слишком бегали.
Сочиняла я на ходу, в уме оттачивала ритм и рифмы, а потом только записывала. Стихи были всюду - в блокноте, который я специально таскала в сумочке, на салфетках в столовой, на задних страницах тетрадей с конспектами лекций.
Иногда во время какой-нибудь лекции, которую слушать было невозможно по причине ее необязательности или скучности, я начинала на черновике наизусть писать стихи других авторов, а моя подруга, с которой мы сидели на занятиях, читала и поражалась, как это я столько помню.
Еще в студенческие времена я пыталась заниматься в литобъединении, которое вел поэт, то ли Тряпкин, то ли Ткаченко - не помню, кто из них. Он выгнал меня за вопрос, почему он считает, что не любой предмет или явление жизни могут быть предметом поэзии. Не знаю, что его так в этом моем вопросе возбудило.
Все кончилось, когда я вышла замуж. Кончились и стихи, и проза. И много лет я не чувствовала себя живой, потому что в голове перестали крутиться слова и строфы.
Все вернулось так же внезапно, как и прекратилось. Я стала писать рассказы и таскать их в Лениздать на набережной Фонтанки. Там меня даже похвалили пару раз, но почему-то печатать не спешили. Со мной работала одна дама, которая там подрабатывала - печатала на машинке для авторов. Она поспрошала обо мне, и оказалось, что по моему поводу издана внутренняя рецензия, в которой написано, что мои рассказы имеют ярко выраженный антисоветский характер.
Вы имеете возможность решить, так это или нет, если прочтете " Пляжные разговоры ", " Июньский день в цветении и солнце " и еще пару рассказов, которые сгинули на таможне.
А потом началась перестройка, а потом мы уехали в Израиль, нужно было выживать, а потом был бизнес, не было времени ни на что.
Но боженька решил остановить меня и заставить все-таки заниматься моим прямым делом - писательством.
Сделал он это жестко: я серьезно заболела, бизнес пришлось закрыть, но зато я опять начала писать. Все, кроме " Питерских рассказов " написано за последние четыре года, причем, проза - за месяцы, прошедшие с августа 2004.
Я зарегистрировала дневник на Ли.ру, за три дня до взрыва в беэршевских автобусах. С этого дня я пишу непрерывно - выкладываю все, что накопилось за целую жизнь.
Повесть " Куба - любовь моя " я уже однажды написала, но таможня ее не выпустила и слава богу - новый вариант гораздо лучше первого.
Я не знаю, где беру сюжеты. В своей жизни, в жизни других людей. Многие вещи я не могла писать, пока были живы мама и бабушка: они не согласились бы с моей трактовкой событий, а обижать их мне не хотелось.
Я всегда была фантазеркой, никогда не умела рассказать о каком-нибудь происшествии так, как оно было на самом деле - всегда привносила какие-нибудь яркие детали. Никто не знает о моей жизни правду - я всегда и все рассказываю иначе, чем есть на самом деле. Может быть, это и помогает мне выстроить сюжет: привычка к вранью. Вру я, кстати, виртуозно и ни разу в жизни не попалась, потому что не забываю, что и кому соврала.
Я не знаю, хорошо это или плохо. По-моему, это никак. Моя ложь никому во вред не идет, а мелкие красочные детали лишь расцвечивают серый фон жизни, и это, я думаю, навредить никому не может.
Придумываю я все в голове, а потом записываю. Правку делаю только ради исправления стилистических или грамматических ошибок. Ничего не сокращаю, мне жаль каждое придуманное слово, а они все мне нравятся. Внутреннего цензора у меня нет. Я пишу, чтобы нравилось мне, а не читателю. Когда я обнаружила, что мои тексты кому-то еще, кроме меня нравятся, я испытала шок и потрясение.
Иногда я сама плачу, когда пишу какой-нибудь особенно чувствительный текст. Это очень неудобно: запотевают очки, я вынуждена останавливаться и протирать их, но вскоре они опять запотевают, что сильно замедляет работу.
Я - графоман, я уже не могу не писать, это как наркотик, выше и сильнее меня. А уж когда я читаю отзывы читателей, то переполняюсь эйфорией, тоже, говорят, один из признаков наркотического опьянения.
Вот и все о моем творчестве и моей кухне.
Надеюсь, не наскучила вам.
Писать я начала в двенадцать лет. Я хорошо помню этот день. Была батумская зима, день был пасмурный, но сухой и довольно теплый. Я с другими детьми из военного городка, где мы жили, ехала в школу в специальном крытом грузовике. В кузове были скамьи вдоль бортов и одна - по центру. Я, обычно, садилась на нее - спиной к остальным и лицом к пейзажу за бортом. В тот день я сидела так же, и вдруг, уже на подъезде к школе в голове закрутились слова и начали складываться строчки: " Красавица, холодная гордыня, развесила свой кружевной платок и бросила серебрянные блестки на сотни и на тысячи дорог." Я была потрясена: ведь я сама сочинила стихи! Для меня тогда еще все рифмованные строчки были стихами. Что там было дальше - не помню. Помню, что домой принеслась галопом и первым делом заорала бабушке: " Ба, я стихи сочинила! " Бабушка была тоже взволнованна. Они с мамой не были щедры на похвалы мне, мама и вообще, была больше занята младшим моим братом, но в тайне от меня - чтобы меня не испортить - гордились моими успехами.
С тех пор какие-то рифмованные строчки вертелись в голове постоянно. Бабушка посоветовала показать стихи учительнице литературы, но та особого интереса не проявила.
А потом мы из Батуми уехали. В Сумгаит. Это было и хорошо, и плохо. Плохо потому, что становление моего мировоззрения в Батуми шло под сильным влиянием роскошной природы. Хорошо, потому что в Сумгаите нашлись люди, которые стали лепить из меня то, чем я являюсь теперь.
Сумгаитская учительница литературы с большим интересом отнеслась к моим опытам, и вскоре я была редактором школьной газеты, а года через два, в восьмом классе, стала внештатным корреспондентом городской газеты " Социалистический Сумгаит ", потом ее переименовали в " Коммунист Сумгаита".
Бабушке все это страшно нравилось, ведь с пяти моих лет, с того момента, как она побывала на экскурсии в недавно открытом здании МГУ на Ленинских горах, она твердила, что я окончу школу с золотой медалью, буду учиться на журфаке МГУ и стану журналистом-международником, как Татьяна Тэсс.
Ее сестра, моя тетя, и муж тети вторили бабушке, и так хорошо вбили мне это в голову, что когда все начало рушиться по очереди: сначала мне не дали золотой медали, а только - серебряную, потом я не попала в МГУ, - я восприняла эти неудачи как личную катастрофу и долго не могла прийти в себя.
В школе я продолжала писать стихи, вполне себе детские. Иногда их печатали в городской газете, бабушка покупала тогда несколько номеров и дарила знакомым.
Теоретическая подготовка моя была на нуле - в городе нашем не было никаких литературных объединений или кружков. Я училась у авторов. Всеми правдами и неправдами добывала деньги на сборники стихов и все их знала наизусть. Куда теперь делись эти знания, я не знаю.
У меня была соответствующая компания. Пишущей была я одна, но читали все. Мы поставили в школьном театре поэтический спектакль, вдохновленные " Антимирами " на Таганке, мы собирались у кого-нибудь дома и читали по очереди наизусть стихи, по кругу.
В те годы я могла читать стихи всю ночь, не сбиваясь и не останавливаясь - такое количество их я знала.
В смысле технологии я умела только считать слоги в строке, этому меня научил старинный друг нашей семьи дядя Саша Нейман. Он и сам писал стихи, как я потом поняла, - дилетантские, но его интерес ко мне подогревал мой пыл.
Однажды в Баку приехал Роберт Рождественский и остановился в гостинице, где работала коридорной тетя друга моего приятеля. Вся компания без моего ведома наехала на тетю, чтобы она попросила у поэта разрешения передать ему мою тетрадь. Он согласился, и меня торжественно повезли в Баку: сначала тетрадь отдавать, а потом - забирать.
Я никогда не забуду, как стояла на лестнице, Рождественский вышел из номера, поздоровался со мной за руку, отдал тетрадь и сказал, что письмо внутри.
Это было обычное письмо, которое большой мастер написал ребенку, девочке, не желая ее обидеть. " Писать вы не бросайте, но классиков читайте" - тихий Вадим Шефнер был гением, ведь это его строка, вобравшая в себя классический ответ тысячам доморощенных поэтов редакторами журналов и газет.
Что-то Рождественскому понравилось, от отметил это. Письмо жило у меня много лет и пропало пять лет назад в результате ограбления - не знаю, зачем понадобились ворам папки с моих архивом.
Так оно и шло. Вдруг я начала писать прозу. Миниатюра " Стол " из тех времен. Первый раз я ее написала в девятнадцать лет, потом она сгинула с архивом, и я ее восстановила по памяти, конечно, отредактировав.
Училась я в техническом ВУЗе, но писала непрерывно. Это не мешало учебе, у меня всегда были мухи и пиво отдельно, но рифмованные строчки крутились в голове непрерывно.
В восемнадцать лет я попробовала писать верлибром. Как-нибудь выложу на суд общественности.
В те годы я была опасна, потому что ловила любого зазевавшегося бедолагу и начинала читать свои вирши. Почему-то от меня не слишком бегали.
Сочиняла я на ходу, в уме оттачивала ритм и рифмы, а потом только записывала. Стихи были всюду - в блокноте, который я специально таскала в сумочке, на салфетках в столовой, на задних страницах тетрадей с конспектами лекций.
Иногда во время какой-нибудь лекции, которую слушать было невозможно по причине ее необязательности или скучности, я начинала на черновике наизусть писать стихи других авторов, а моя подруга, с которой мы сидели на занятиях, читала и поражалась, как это я столько помню.
Еще в студенческие времена я пыталась заниматься в литобъединении, которое вел поэт, то ли Тряпкин, то ли Ткаченко - не помню, кто из них. Он выгнал меня за вопрос, почему он считает, что не любой предмет или явление жизни могут быть предметом поэзии. Не знаю, что его так в этом моем вопросе возбудило.
Все кончилось, когда я вышла замуж. Кончились и стихи, и проза. И много лет я не чувствовала себя живой, потому что в голове перестали крутиться слова и строфы.
Все вернулось так же внезапно, как и прекратилось. Я стала писать рассказы и таскать их в Лениздать на набережной Фонтанки. Там меня даже похвалили пару раз, но почему-то печатать не спешили. Со мной работала одна дама, которая там подрабатывала - печатала на машинке для авторов. Она поспрошала обо мне, и оказалось, что по моему поводу издана внутренняя рецензия, в которой написано, что мои рассказы имеют ярко выраженный антисоветский характер.
Вы имеете возможность решить, так это или нет, если прочтете " Пляжные разговоры ", " Июньский день в цветении и солнце " и еще пару рассказов, которые сгинули на таможне.
А потом началась перестройка, а потом мы уехали в Израиль, нужно было выживать, а потом был бизнес, не было времени ни на что.
Но боженька решил остановить меня и заставить все-таки заниматься моим прямым делом - писательством.
Сделал он это жестко: я серьезно заболела, бизнес пришлось закрыть, но зато я опять начала писать. Все, кроме " Питерских рассказов " написано за последние четыре года, причем, проза - за месяцы, прошедшие с августа 2004.
Я зарегистрировала дневник на Ли.ру, за три дня до взрыва в беэршевских автобусах. С этого дня я пишу непрерывно - выкладываю все, что накопилось за целую жизнь.
Повесть " Куба - любовь моя " я уже однажды написала, но таможня ее не выпустила и слава богу - новый вариант гораздо лучше первого.
Я не знаю, где беру сюжеты. В своей жизни, в жизни других людей. Многие вещи я не могла писать, пока были живы мама и бабушка: они не согласились бы с моей трактовкой событий, а обижать их мне не хотелось.
Я всегда была фантазеркой, никогда не умела рассказать о каком-нибудь происшествии так, как оно было на самом деле - всегда привносила какие-нибудь яркие детали. Никто не знает о моей жизни правду - я всегда и все рассказываю иначе, чем есть на самом деле. Может быть, это и помогает мне выстроить сюжет: привычка к вранью. Вру я, кстати, виртуозно и ни разу в жизни не попалась, потому что не забываю, что и кому соврала.
Я не знаю, хорошо это или плохо. По-моему, это никак. Моя ложь никому во вред не идет, а мелкие красочные детали лишь расцвечивают серый фон жизни, и это, я думаю, навредить никому не может.
Придумываю я все в голове, а потом записываю. Правку делаю только ради исправления стилистических или грамматических ошибок. Ничего не сокращаю, мне жаль каждое придуманное слово, а они все мне нравятся. Внутреннего цензора у меня нет. Я пишу, чтобы нравилось мне, а не читателю. Когда я обнаружила, что мои тексты кому-то еще, кроме меня нравятся, я испытала шок и потрясение.
Иногда я сама плачу, когда пишу какой-нибудь особенно чувствительный текст. Это очень неудобно: запотевают очки, я вынуждена останавливаться и протирать их, но вскоре они опять запотевают, что сильно замедляет работу.
Я - графоман, я уже не могу не писать, это как наркотик, выше и сильнее меня. А уж когда я читаю отзывы читателей, то переполняюсь эйфорией, тоже, говорят, один из признаков наркотического опьянения.
Вот и все о моем творчестве и моей кухне.
Надеюсь, не наскучила вам.
