leon_orr

«Наконец-то, подключен компьютер и дальше можно будет печатать. Конечно, рукописи интереснее печатного текста, они несут на себе печать индивидуальности автора, являются уникальным документом. Поэтому, наверное, нас так волнуют старинные, написанные от руки письма, открытки, черновики...Считается, что почерк отражает личность пишущего, состояние его души. Видимо, читая рукописи, мы надеемся понять, что за человек написал эти слова, как стараемся понять каждого, с кем нас сталкивает жизнь.

Однако, существует опасность не понять того, в отражение чьей души мы вглядываемся так пристально: не все почерки удобочитаемы, многое можно расшифровать — а значит, и понять — неверно.
Поэтому для себя я решила, что от руки буду писать в дневнике, а рабочие тексты пусть будут четкими, отпечатанными.
Жаль, что начало сценария написала в дневнике — придется переносить на компьютер. Придется попросить Фанни сделать это, когда текст будет готов. Все равно ведь ей редактировать, все равно будет какие-то страницы перепечатывать заново».

Профессор прервал чтение и объяснил Алоизу:
Фанни Тренч, секретарь моей жены, должна приехать сюда через несколько дней. Может быть, позвонить ей, чтобы повременила?
Я подумаю, а пока читайте, профессор, читайте, пожалуйста!

«Я трижды ходила на озеро, чтобы проверить, правильно ли определила время. Кажется, правильно — десять часов утра. Успею выспаться, если, конечно смогу спать перед такой встречей. Я и боюсь новолуния, и хочу, чтобы оно скорее наступило.
Сегодня такой лучезарный день! Солнце, синева, зелень, ароматы...птицы поют, и тетушка Августа поет тоже. Даже прораб как-то менее хрипло орет на своих рабочих.
Одна я пасмурна, как октябрьский день. Что-то будет?

Связного повествования пока не получается, буду записывать мысли, ощущения, мелкие детали — рано или поздно из них вырастет текст. Нужно постараться зафиксировать все как можно точнее.
Итак, что было.

В девять часов пятьдесят девять минут я подошла к окну и сняла шляпу с гвоздя. Будильник я завела загодя, ждала его звонка и все же вздрогнула, когда он раздался.
Быстро надела шляпу, привычным жестом расправила вуаль, и мир тут же заколыхался, потек, заструился, как и в прошлые разы.
Наконец, пространство перестало течь и качаться, и я обнаружила себя в пустоте.

Пустота была абсолютная и необозримая. Я не видела ее границ — все вокруг было пустотой.
Пустота была безаппеляционной, бесконечной, безысходной.
Казалось, что исчез весь мир, вся Вселенная, всякая тварь, предмет и явление.

Исчезли звуки и запахи, исчезло время, бесповортность пустоты порождала ощущение...хотя нет, ощущения тоже исчезли.
Отсутствовал цвет, отсутствовал свет, но при этом не было темно, странное блеклое сияние заполняло пространство пустоты, причем источник этого сияния не был виден, оно, как бы, порождало само себя, и невозможно было обнаружить ни одного затемненного уголка, пусть даже и самого маленького. Тени тоже отсутствовали.

Пустота обволокла меня, окружила, вошла в меня вместе с дыханием, и я тоже стала пустой и невесомо-легкой. А может быть, я и сама стала пустотой — уж очень гармонично слилась я с нею.
Никакой прочной опоры под ногами я не чувствовала, но при этом никуда не падала.
Я, вроде бы, висела в пустоте, но при этом тело мое не испытывало никакого неудобства или тяжести.
И дышалось мне легко, хотя какой же в пустоте может быть воздух?!

Прямо передо мной в пустоте стояло кресло, как мне показалось, изготовленное из кости, все ажурное, резное, замысловатое.
В кресле этом, обложенный со всех сторон множеством подушек, сидел старый китаец и смотрел на меня спокойными темными глазами.
Одет он был в халат из тонкой шерстяной материи такого цвета, какой получается, когда красишь пряжу луковой шелухой, а на абсолютно лысой голове китайца сидела круглая шапочка из черного бархата.
Редкая, но очень длинная борода его спускалась до самого пояса, которым был подпоясан халат, и жидкие усы были такими же длинными и свисали по обеим сторонам старческого рта вровень с бородой.

Внешность старца была до странности знакома мне, но в тот момент я не могла вспомнить почему. Только вернувшись домой, я поняла, что она полностью совпадала с моим представлением о китайском мудреце — то ли о Конфуции, то ли о Лао Цзы. Видимо, сработала общая начитанность.
Несколько минут мы рассматривали друг друга, а потом в пустоте из ниоткуда появилось еще одно кресло — деревянное, — и старик жестом предложил мне сесть.

Я села и вновь уставилась на него.
Старик этот был подстать окружавшей его пустоте. Может быть, он ее порождение? Или это она была рождена им, его возрастом, его спокойствием, неподвижностью?
Тут он слегка шевельнулся и заговорил:

- Значит, ты Ищущая?
- Не знаю, - ответила я, - я не знаю, кто такие эти Ищущие, как же я могу знать, отношусь ли я к ним. Ты знаешь, кто они?
- Знаю.
- Поделись своим знанием со мной, я и отвечу тебе, кто я.
- Что ж, ты права. Откуда тебе было взять это знание в твоем суетном мире. Я расскажу тебе, что знаю, а дальше уж сама решай, что тебе делать с этим знанием — расширять его или упрятать в самые темные глубины сознания. Только слушай внимательно, чтобы запомнить мои слова как следует.
Слушай, я начинаю.

- Каждый человек, появившись на свет, сразу же начинает что-то искать. Что ищет младенец, понять легко — он ищет материнское тепло, заботу, пищу, покой, надежные руки. Одному ребенку выпадает удача, и он получает все эти простые, но важные вещи, сразу и навсегда. Другим приходится пройти некий путь для обретения их, а третьи так никогда их и не находят. При этом обрати внимание, что коротенький путь к материнской нежности может оказаться ужасно длинным, трудным и даже опасным — настолько, что, даже обретя ее, младенец может потерять свое главное обретение - жизнь.

Но допустим, что жизнь он не потерял, все, что необходимо для продолжения этой жизни, взросления и роста, приобрел и продолжается двигаться по своему пути, который кажется ему бесконечным — такая малая часть его находится за спиной и такая длинная и запутанная — впереди. Ребенок оглядывается, но исток уже скрылся в тумане. Он пристально смотрит вперед, однако и там клубится туман, ничего не разобрать.

И тогда дитя начинает присматриваться к окружающим его взрослым: какой-то инстинкт подсказывает ему, что, наблюдая их, можно понять, какая жизнь ожидает тебя, потому что ведь не всегда же пребывать в младенчестве, взрослеют все.

Ребенок рассматривает взрослых, прислушивается к их словам, ловит их голоса, смех и плач, крики и шепот, пытается вникнуть в суть их поступков, а взрослые и не подозревают, что живут в лаборатории под пристальным наблюдением пристрастного существа, чей мозг еще не иссушен и не порабощен требованиями жизни среди себе подобных, а потому еще способен делать парадоксальные выводы и создавать оригинальные гипотезы.

И хотя мир взрослых, в целом, ребенку не понятен, каждый отдельный взрослый прозрачен для светлого детского взгляда, скрыть от него что-либо мудрено, его препарируют, расчленяют, анализируют и делают выводы на основе полученных сведений.

Однако, и мир взрослых не остается равнодушным к ребенку ( даже если этого ребенка некому любить и нежить, если жизнь безразлична к нему), но по-своему. Он ребенка не изучает — зачем? Ведь каждый и сам был ребенком, а потому считает, что знает о детях все. Поэтому ребенок живет и растет как закрытая система, внутри которой что-то происходит — но что?! Взрослым это неизвестно, но в своем высокомерии они убеждены, что знают, и ведут себя в соответствии с этой убежденностью.

А потому каждый из нас, родившись, просто обречен долгие годы жить так, как наши взрослые считают правильным.
Сначала под это представление о правильном подгоняют наши тела: спеленывают и связывают, запрещая тем самым любое движение, а следовательно — и развитие.
Мы растем там, внутри наших пеленок и свивальников, но искривляемся при этом, как искривляются ростки, пробившиеся из-под земли в тесном и низком подвале.

Мы растем, но при этом врожденная жажда движения постепенно покидает нас, а мы покидаем, наконец, свои пеленки, но покидаем их, уже отчасти укрощенными, кривыми при самых стройных ножках, уже не любящими движение и скорость.

И, чем взрослее становимся мы, чем дальше в прошлое уходит время пеленок, тем больше иных, более прочных пут набрасывают на нас жизнь и другие люди, сами опутанные, а потому и старающиеся опутать всех и вся, лишь бы никто не выделялся.
И вот тут-то проявляется разница между нами всеми: отношение к жизненным путам, рамкам, границам — вот что отличает людей по-настоящему, а не цвет волос или разрез глаз. Волосы можно покрасить или вовсе сбрить. С помощью хирурга можно изменить разрез глаз, но изменить отношение к установлениям и правилам не может никто и ничто.

Сделай всех людей на Земле близнецами, выпусти их в мир, и увидишь, что очень скоро они опять станут разными и вести себя будут различно.

Для кого-то пеленки, свивальники и путы обычаев и законов — благо и необходимость.
Для другого — необходимость, но не благая, а та, с которой приходится мириться.
Есть такие, что считают законы необходимыми для других, но не для себя.
А кто-то и вовсе признавать их не хочет и презирает тех, кто следует им.

Тут старик сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза. Я поняла, что от меня ждут какой-то реакции и откашлялась.

- Понимаете, - сказала я извиняющимся тоном, - все, что вы сейчас мне сказали, совсем не ново. Люди уже много веков обсуждают проблему влияния установленных правил и законов на личность отдельного человека и на общество в целом...Я не хочу вас обижать, но неужели вы меня сюда пригласили лишь ради нескольких избитых истин?

Подобие улыбки мелькнуло на его тонких губах. Кажется, он был доволен моей реакцией!

- Ты истинная Ищущая, - удволетворенно сказал он, - для тебя не только законов и правил — для тебя и авторитетов не существует.
- Почему же! - запротестовала я. - Я очень многих уважаю и чту. И к вам я испытываю уважение...
- Что не мешает тебе сомневаться в моей правоте, а это тоже признак Ищущего...кроме всех прочих. Твое уважение опирается на доказательства его правомочности. Каждый, кто хочет быть уважаем тобой, обязан доказать свое на это право, верно?
- Нууу...да...как-то так.
- Хорошо, сменим тему, коль скоро она тебе скучна. Хотя вернуться к ней тебе еще придется, помяни мое слово. Ответь мне на один вопрос, пожалуйста.
- Если смогу.
- Постарайся. Вот я тебе сказал, что младенец ищет тепла и заботы. Как по-твоему, выйдя из младенческого возраста, перестает ли человек искать?
- Искать тепло и заботу? Нет, всем хочется, чтобы о них заботились.
- Только этого ищет человек?
- Ну, думаю, нет.
- Чего же он ищет?
- Знаете, есть такая пословица: рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше.
- Ага, человек ищет где ему лучше, понятно. Ты знаешь, я, пока жил в вашем времени, читал ваши газеты и смотрел телевизор. И они убедили меня, что не всякий человек ищет, где ему лучше, а иначе невозможно объяснить, зачем он, с опасностью для жизни, карабкается на Джомолунгму, летит в самолете, режет больных в операционной или залезает в тесную и душную подводную лодку. Ты знаешь, зачем?
- Так ведь «лучше» не означает «удобнее». Эти слова не синонимы.
- То есть, в духоте под толщей воды человеку лучше, чем на солнечной поляне посреди леса и пения птиц?
- Видимо, да. Видимо, ему лучше не там, где хорошо его телу, а там, где его душа чувствует себя хорошо.
- Если в качестве примера взять тебя, то когда хорошо твоей душе?
- Ничего себе вопрос! Я не анализировала!
- Почему?
- Да времени у меня никогда на это не было. Учеба, работа, дети, муж, дом — вы представляете, сколько времени и сил они отнимают?!

В ответ на мои слова старик неожиданно расхохотался.
- Что смешного я сказала? - рассердилась я.
- Ничего. За маленьким исключением: перечисляя все, что отвлекает тебя от возможности понять саму себя, ты сначала назвала учебу и работу, а детей, мужа и дом поставила в конец списка.
- Ну и что?
- А то, что для тебя дом и семья никогда не были главными, что для тебя важнее ты сама, главным образом, твой интеллект. А муж, дети, домашнее хозяйство — это так, мимоходом.

Сначала я собиралась сказать, что это не так, что я люблю и мужа, и детей, и домом занимаюсь, не слишком насилуя себя. Я даже уже открыла рот, чтобы дать ему отпор, но тут же его и закрыла. Потому что дед был прав. Потому что именно такой я и была. Когда мои подружки только и думали, как бы поймать парня и женить его на себе, когда они цеплялись к любому младенцу и, сюсюкая, восторгались его красотой, когда они по целым дням лизали и вылизывали свои квартиры, я только недоумевая морщила лоб.

Я не хотела замуж! Муж не вписывался в программу жизни, которую я составила давно, еще подростком, и которой собиралась следовать неукоснительно.
Д
ети не вызывали во мне ни умиления, ни интереса, а домоводство было всего лишь серией неприятных действий, которые приходилось производить ради удобства жизни, да и то я в любой момент была готова урезать свои расходы ради приходящей уборщицы. Остальные бытовые проблемы спокойно решались с помощью китайской прачечной, кафе и разного рода ателье.
Я не была белоручкой, умела делать многое, но мне жаль было на это многое тратить мгновения жизни, которых, если вдуматься, было не так много, как казалось на первый взгляд.

Кажется, впервые в жизни я задумалась о своих желаниях и впервые в жизни у меня было время на эти раздумья.
«Как же так, - думала я, - почему же я, стала делать то, против чего была настроена изначально, и упустила возможность реализовать свои настоящие желания?»
Но какими были мои настоящие желания? Чего я хотела на самом деле? Я не помнила, мучала память, которая отказывалась выдавать то, что утонуло в ее глубинах.

Старик внимательно наблюдал за мной и, выждав какое-то время, произнес грустно:

- Вот видишь? Ты даже не можешь вспомнить, чего именно хотелось тебе тогда, давно, когда ты настоящая еще не исчезла с лица Земли.
- Как это - «исчезла с лица Земли»?! Я еще жива, вот, сижу перед тобой, думаю, разговариваю, слушаю тебя. Или ты хочешь сказать, что этот переход был последним, что он означает смерть?
- Успокойся. Если следовать вашим представлениям о жизни и смерти, ты еще вполне жива. Но ты ли жива? Или это кто-то другой, кто выпочковался из тенет и пут, из условностей и правил, законов и запретов? Давай, опять вернемся к разговору о том, чего же ищут люди, если, конечно, они ищут. Ты сказала, что люди ищут, где лучше. Вспомни, где всего лучше было тебе.
- В аудитории института и за моим рабочим столом, - ответила я, не раздумывая.
- Почему? Ты знаешь, почему?
- Потому что в эти моменты я была такая умная, такая талантливая, что сама себя была готова расцеловать!
- Стоп! Ты сама услыхала, что сказала только что?
- Как я могла не услыхать — я ведь не глухая.
- Можно слушать и не слышать и для этого не обязательно быть глухой. Еще раз вспомни, что ты сказала мне только что.

Я восстановила фразу, но не нашла в ней ничего примечательного. Да, я любила себя в моменты, когда мой ум проявлялся наиболее сильно — что в этом такого?
Старик, словно бы, подслушал мои мысли.
- Тебе было лучше всего в те моменты, когда ты в своих глазах выглядела лучше всего, верно?

Верно, это было верно.
Что обожали мои школьные подруги? Ведь и я должна была любить то же самое, раз мы дружили.
Ну, во-первых танцульки. Они так возбужденно всегда к ним готовились и потом не менее возбужденно их обсуждали!
Я танцульки терпеть не могла, потому что мне мешали высокие каблуки, косметика и неудобная одежда.
Свидания?
Да, господи, только время терять, а ради чего?!
Рестораны? Ну да, если вкусно кормили, то почему бы и нет? Но и только. Ресторан был утилитарной вещью, мое Я там не проявлялось, и я себя чувствовала никак. Вкусно поела — ушла — все.
Театр и концерты...Но, опять же, и в них не проявлялась моя личность, они были отдыхом, очищающим душу. Гигиеническая процедура — приятно, иногда щекочет нервы, будоражит или успокаивает, вдохновляет или заставляет задуматься, как однажды я задумалась перед картиной знаменитого художника на его выставке и в результате написала неплохой детектив, он мне дал возможность купить себе машину и перестать зависеть от такси.

Да, вот когда я писала, я себя тоже прекрасно чувстовала. Но нравилась ли я при этом себе?

Сколько лет уже занимаюсь этим делом, но так и не поняла, откуда я беру сюжеты и слова, каким образом они приходят ко мне...И почему мои сюжеты и слова не гениальны, почему они нравятся, как пишут в аннотациях, «широкому кругу читателей», но не настолько, чтобы получить литературную премию или стать сенсацией года? Или хотя бы бестселлером?
Нет, писать я любила, но прячущийся во мне автор особого восторга у меня не вызывал: видимо, в этом качестве я была слабее других, и это задевало мое самолюбие.

- Ты так близка к разгадке, - с сожалением сказал старик, - ты ее уже почти знаешь!
- Так подтолкни меня,- попросила я, - помоги мне.
- Не могу. Каждый сам должен прийти к решению задачи. Не я ее ставил, нет у меня прав подсказывать. Я тебе только одно скажу: как только ты поймешь, что ищут люди, твоя жизнь изменится самым радикальным образом, так что, ты сначала подумай, а хочешь ли ты вообще решать эту задачу.
- Как я могу об этом думать, если не знаю, как изменится жизнь?! Вдруг должен будет умереть кто-нибудь из моих близких?!
- Успокойся, твои близкие тут ни при чем, все коснется только тебя.
- Я сию минуту должна найти решение? Или могу подумать еще какое-то время?
- Ты можешь думать хоть всю свою жизнь, никаких жестких сроков не установлено.
- Уже легче. Тогда имеет смысл сделать перерыв, а то у меня вот-вот мозги закипят.
- Хорошо, давай, отдохнем.
- В качестве отдыха объясни мне, пожалуйста, что это за ерунда с чердаком, шляпой, светящимся договором? Куда я перемещалась, почему при этом слыхала все, что в доме происходило? Каким образом ни на что не годная рухлядь превращается в дорогие вещи?! На чердаке закон сохранения не работает? Объясни!
- Объясню, - спокойно ответил старик, - ты не волнуйся так. Сейчас принесут чай и еду, ты подкрепись, а я тебе все расскажу.

Передо мной из ниоткуда появился накрытый стол, и я поняла, что зверски проголодалась. Старик усмехнулся, увидев, как я набросилась на еду, но ничего не сказал. Он помедлил пару минут, словно бы решая, с чего начать, а потом заговорил:

- Много лет назад некие силы поняли, что люди все разные и относятся к жизни различно. Силы эти тоже были разными и по-разному относились к людям, постоянно споря между собой, кто из них прав.

Были силы, считавшие, что людей нужно различать и помогать одним, оставляя других без помощи. Другие тоже считали помощь нелишней, но помогать хотели именно другим. А были еще и такие, которые предпочли бы оставить людей без помощи совсем, пусть бы сами разбирались со своей жизнью.

Договориться между собой силы эти не могли, поэтому было решено пойти на компромисс: сделать так, чтобы тот или иной человек мог бы увидеть разные варианты своей жизни — в разных местах и временах. И дать ему возможность выбрать наболее подходящий вариант.

Тут опять возникли разногласия, потому что кто-то сказал, что вовсе не все люди хотят иметь выбор, иные растеряются и знать не будут, что им делать, и будут несчастны.
Аргумент был очень серьезным, долго ломали головы, как избежать этой угрозы, но все придумали.

Решили создать некий прибор и некую систему, которая бы с этим прибором работала. Прибор должен был сканировать мозг человека для выяснения, нужен ли ему выбор, а система эмпирически проверять правильность сканирования.
Техническую сторону поручили мне, и я создал и прибор, и систему, и способ их задействования.

- Прибор — это шляпа? - перебила я его.
- Да.
- А система — чердак.
- Да, верно.
- Но ведь на Земле живут миллиарды людей! Вы не могли надеяться проверить всех.
- А всех и не нужно проверять. Ищущих гораздо меньше, чем тех, кто смирился и предпочитает жить, как живется. Только Ищущему могло попасться на глаза объявление о продаже дома, только Ищущий надел бы шляпу, только он заподозрил бы что-то неладное и стал раскручивать клубок непонятных явлений.
- Так дом этот не раз выставляли на продажу?
- Не раз.
- Почему же в городке не помнят об этом?
- Потому что в нем не нашлось ни одного Ищущего. Его жители просто не способны увидеть необычное. Есть работа, заработок, достаток и досуг — и достаточно, они довольны. Ведь из городка уже много лет никто не уезжал — их не интересует открытый мир, им хватает своего».

Тут Алоиз закашлялся, и профессор умолк. Все смотрели на полицейского, который сидел со сконфуженным и сердитым видом.
- Обязательно все должны хотеть из дома уехать! - пробормотал он скептически. - Продолжайте, профессор, не обращайте на меня внимания.

Продолжение следует.

Ссылки на все части сказки.

ОГЛАВЛЕНИЕ. СКАЗКИ.