leon_orr

Эпизод 15.

В понедельник я уехала от него домой. Заглянуть в общежитие я не успевала, а потому сразу отправилась в институт на первую пару. Пропустить ее я никак не могла – это была важная лабораторная работа, но как я сумела эту работу сделать и защитить, я не помню – все было в тумане.

Следующие две пары были лекциями из разряда необязательных, а потому я ушла домой, приняла душ и легла в постель: две бессонные ночи и бурное их содержание вымотали меня вконец. Заснула я мгновенно и спала до самого вечера.
Проснувшись, я лежала в темноте и вспоминала последние два дня. Я лежала и ужасалась тому неизвестному, что таилось и таится во мне и может открыться в любой момент, а я и сделать с собой ничего не смогу, потому что не знаю, чем может оказаться это новое. Может быть, я и убить могу, раз смогла прожить выходные так, как прожила.

Во мне боролись разные чувства: радость и негодование, истома при воспоминании того, что мы вытворяли с Евгением, и отвращение к себе самой, желание увидеть его и жалость к Сереже.
Мне было стыдно, очень стыдно. Чувство вины просто душило меня, доставляло физическую боль, так что я даже начинала корчиться в постели и стонать. Мысль о Мишке была последней каплей – я заплакала.
Я не плакала много лет. Суровое родительское воспитание научило меня загонять слезы внутрь, не давать им излиться. Долгие годы я держала их в себе, всю прожитую жизнь, а поводов для слез у меня было более, чем достаточно.

Неприязнь ко мне родителей – это ли не повод для слез? Но я не плакала.
Предательства со стороны любимых совершались с регулярностью курьерского поезда. Но я не плакала.
Первый муж оказался запойным. Приходя пьяным домой, он требовал, чтобы я открывала ему дверь. Я открывала и получала кулаком прямо в лицо. Дважды я попалась на этом, а потом научилась уворачиваться. Но я не плакала.

Нищета и слабость заставили меня пойти на сделку и смиренно жить с людьми, купившими меня. Не нужно лукавить перед самой собой: родителям Сережи было наплевать на меня. Им нужно было помочь своему мальчику – вот они и приобрели ему меня и моего ребенка, как игрушку, как утешение. И я пошла на это, и мирюсь с этим, потому что мне это удобно и необходимо, пока я не встала на ноги. Да, они полюбили моего малыша и стали его семьей, но побудительный мотив был и у них, и у Сережи один – вылечить его от тоски, а не облагодетельствовать меня. Я была средством, но не целью.В глубине души я знала это всегда, все эти годы, жила с этим. И не плакала.

Все эти слезы хранились во мне и ждали только удобного случая, чтобы вырваться наружу. Момент наступил, я плакала в темноте, и испытывала физическое наслаждение от этого плача. Я вся была заполнена слезами, они давили на сердце и мозг, а теперь освобождали их, тяжесть уходила, сердцу становилось легче, мозгу становилось легче, очищалась душа, весь мой организм очищался, освобождался, я словно омывалась своими слезами, они были освежающим душем для меня, но их было очень много, и я все плакала и плакала, в темноте, в тишине ночи.

Когда слезы иссякли, я опять провалилась в сон, а утром обнаружила, что выйти на люди не представляется возможным – лицо опухло от плача, глаза превратились в щелочки, я даже видела хуже.
Я не пошла на занятия, а когда в общежитии стало тихо, спустилась к автоматам и вызвала врача. У меня всегда поднималась температура, если я нервничала, поэтому врач без возражений дал мне освобождение от занятий на всю неделю, сказав, что налицо нервный срыв и переутомление.

Тело мое было легким и казалось сделанным из ваты. Двигаться не хотелось, делать ничего не хотелось, я лежала, вспоминала опять прошедшие дни, но уже без боли и стыда, а с нежностью и тихой радостью.
Я понимала: вот он, встретился тот единственный, та половина, которую не всем людям удается встретить. Я не сомневалась в этом нисколько.

Следующие дни были спокойными и медленными. Я подолгу спала, гуляла, читала подаренные Евгением журналы “Москва “ с первой публикацией “Мастера и Маргариты “, вся была во власти волшебства этого романа – он пришелся как нельзя кстати – и ждала четверга.
Всю неделю Евгений был занят, а в четверг у него был свободный вечер, и мы договорились встретиться.

В четверг с самого утра я начала готовиться – приводила себя в порядок, гладила, красила, завивала и укладывала.
Встреча была назначена возле метро “Арбатская “, куда я и прибыла ровно в назначенный час, благодаря моей идиотской пунктуальности. Евгения не было.

Господи, сколько раз это повторялось со мной! Всем известно, что женщины никогда и никуда не приходят во время, что позволяет и мужчинам слегка опоздать. Они приходят на пять минут позже назначенного часа и застают пришедшую во время меня. А я ничего не могу с этим сделать: за всю жизнь ни разу никуда не опоздала – так работают мои внутренние часы, они, наверное, швейцарский брегет. Обычно мужчины испытывали при этом не вину, а раздражение: зачем это я пришла точно в назначенный час и поколебала стереотип женщины, живущий в их сознании. Имея стереотипы, жить легко, а я своим неправильным поведением сразу же осложняла их жизнь, потому что внушала им подозрение, что с дамой, в этот стереотип не помещающейся, могут возникнуть разного рода сложности. Они и возникали.

Я ждала Евгения и думала о том, что не помню его лица и не смогу узнать, когда он появится – вот будет номер! А он, он сумеет меня узнать? Вдруг и он забыл мое лицо – будем стоять рядом и ждать, так и не поймем, что ждали друг друга, и разойдемся, разочарованные, навсегда. От этих мыслей мне стало нехорошо, и я поспешила утешить себя тем, что смогу узнать его по шапке, если, конечно, у него нет другой... Он шел и улыбался, и я сразу его узнала. Ни один человек больше в моей жизни не улыбался мне так много, как Евгений. Он подошел ко мне, поцеловал в щеку, предложил руку и мы пошли с ним, как оказалось, в Дом журналиста, что послужило для меня очередным потрясением – было очень шикарно попасть туда или в дом литераторов.

Мы чудесно посидели в ресторане – еда была вкусная, шампанское – полусладкое, как любила я, - мы болтали, нам было хорошо, а что такси потом никак не удавалось поймать, меня не расстроило нисколько, и мы отправились к Евгению на метро.

Я еще в понедельник утром поняла, что он живет приблизительно там, куда я несколько лет назад ездила на лыжные тренировки. Избушки, в которой была лыжная база, уже не было. Всюду стояли новые дома, но лес оставили, и я подумала, как, наверное, хорошо здесь весной и летом – свежий воздух и лес у порога, городские условия жизни, цивилизация и удобства.

Была еще одна невероятная ночь – я и не знала, что можно жить так, а ведь у нас с Сережей тоже было все неплохо, но только теперь я поняла разницу между “ хорошо “ и “ потрясающе “. Я не знаю, как Евгений добивался этого, может быть, дело было во мне, в том, что я впервые занималась любовью с любимым мужчиной – не знаю. Но вся ночь была одним непрекращающимся полетом во тьме, и в этой тьме полыхали прожектора, метались на ветру огни факелов, кружились звезды и звенела музыка, которая заглушала и мои крики, и наш шепот, и стук сердец, и немоту, когда наслаждение становилось таким нестерпимым, что рождало в сердце отчаяние от невозможности пережить его.

Ночь прошла, утром мы разъехались по своим делам. Евгений дал мне ключ, чтобы я могла попасть в квартиру: он должен был освободиться позже меня.

Я еще была освобождена от занятий, но нужно было позвонить домой, сделать кое-какие покупки, взять кое-что из одежды. Вечером я с замиранием сердца отпирала дверь чужой квартиры и ждала, что сейчас выйдет кто-нибудь из соседей и спросит, кто я такая и что здесь делаю. Слава богу, никто не вышел, я дождалась Евгения, мы провели спокойный вечер и сумасшедшую ночь, а утром в дверь позвонили.
Евгений очень удивился, надел халат и вышел. Он прикрыл дверь в комнату, поэтому мне не было ничего слышно. Потом он вернулся и лег, не снимая халата.

“ Кто это? “ - спросила я. - “ Жена приехала “, - спокойно ответил он, как бы между прочим. “ Зачем? Скажи ей, чтобы уходила ,“ - Евгений невесело засмеялся. “ Чтобы уходила... Мы десять лет с нею. Неважно, что мы делали вместе, пусть даже дурака валяли, десять лет – это такой срок, что просто так из жизни не выбросишь...” - “ И что теперь будет? “ - “ Не знаю. Нужно, по крайней мере, поговорить с нею, чтобы узнать, чего она хочет.” - “ А чего хочу я, тебе не интересно? “ - “ Интересно. Но...” - “ Да-да, я поняла – у нее выслуга лет. Не волнуйся, я уйду. Ты ведь об этом хотел меня попросить? “ - он смотрел на меня жалкими глазами и ни в чем не был виноват.Никто никогда ни в чем не был виноват передо мной, так странно.

“ А что ты ей сказал, когда дверь открыл? “ - “ Сказал, что не могу ее впустить. Да она и сама все поняла: под халатом ничего нет...” - он заново переживал свою вину и свой стыд перед женой, меня уже не было, я была отодвинута.

“ Ну, что ж, я вчера продукты купила, хотела приготовить тебе мое фирменное блюдо, вот и пригодятся – будет чем жену накормить, “ - я постаралась сказать это легким тоном и недрогнувшим голосом. У Евгения дернулась голова, и он попытался сказать мне, как ему неловко да чтобы я не обижалась. Жестом руки я пресекла его тираду и выскочила из квартиры. Выходя, я увидела в прихожей чемодан, стоявший там нагло и по-хозяйски . Он глумливо посмотрел на меня своими блестящими замками – и дверь захлопнулась за мной. Последнее, что я услыхала это было обещание Евгения в ближайшие же дни приехать ко мне.

На улице была омерзительная погода: дул резкий ветер и нес в лицо снежную крупу. Пригнув голову, я шла от дома, где умерло мое счастье, и думала о том, почему это так получается: в каком бы направлении я ни шла, дождь и снег всегда летят мне в лицо. Возле подъезда никого не было, и я не знаю, видела ли меня приехавшая за своей собственностью хозяйка.

Вот теперь я заболела по-настоящему. Болело сердце, билось в груди с такой силой, что это биение заполняло все мое тело, пульсировало в мозгу и стучало в ушах. Я очень ослабела, не могла ходить, мне было трудно дышать. Врач был встревожен и запретил мне вставать, сказав, что пришлет сестру, которая будет делать мне уколы.

Я понимала, что не история с Евгением была причиной моей болезни, но вся моя предыдущая жизнь. Запас прочности был исчерпан, и я сломалась. С Евгением или без него, но это произошло бы со мной все равно – раньше или позже.

Сестра приходила, делала мне уколы, большую часть времени я спала, а проснувшись, начинала вновь и вновь прокручивать события последней недели. Это было как наваждение: я восстанавливала их – минуту за минутой. Кажется, и во сне одна и та же карусель вертелась в моем мозгу: театральный подъезд, ночная Садовая, летящее по ночной Москве такси, а дальше начиналось такое, что я каталась по постели и выла, не в силах стерпеть мысль о том, что все потеряно, жизнь убита, я убита, больше не будет счастья и восторга, радости и тишины – только боль, только страдание, безысходное, бесплодное ожидание и ничем не утоляемая жажда любви.