leon_orr

Михаил Ходорковский, "The New Times", 12.03.2012

Аркадий Бондарь – высокий молодой парень с широкой улыбкой на симпатичном лице. Подойдет к каждому новичку, потерянно сидящему на своей койке в адаптационном отряде. Затеет разговор о жизни, о деле, приведшем в зону…Только очень наивный человек поддержит беседу. Но поговорить хочется, и наивных – много.

Находящиеся в бараке арестанты неодобрительно посматривают на происходящее, но не вмешиваются.

Аркадий – «официальный» стукач, работает дневальным в оперативном отделе. То есть формально отвечает за чистоту и порядок в помещении. Однако на самом деле он занимается совсем другим. Он – «раскрутчик», то есть пытается выведать у вновь прибывших сведения о каких-либо преступлениях или сообщниках, которые сиделец утаил во время следствия.

Впрочем, и это совсем не основное. Главный «бизнес» - «запреты». Денежная купюра, игральные карты, свитер, утаенные во время обыска, превратятся для доверчивого обладателя в 15 суток карцера, а для Аркадия – в блок сигарет или разрешение носить запрещенный плеер.

Мешать ему рискованно: во время следующего планового обыска можешь неожиданно обнаружить те самые карты уже в своем бауле.

Поэтому все молчат, бросая весьма выразительные взгляды. Опытный арестант – поймет. Неопытный…Ну что же, такая у него судьба. Позже, уже познакомившись, поняв, кто есть кто, - обсудят, покажут еще трех стукачей, несколько более «тайных»…

Но пока Бондарь сыто отваливается от жертвы. Есть! Что-то ухватил, пиявец. Сейчас побежит стучать. Так и есть, побежал…

Впрочем, за небольшую мзду Аркадий вынесет что попросишь из комнаты свиданий или даже выкупит о оперов отобранное.

Меня стукач обычно избегает. Но вот – вижу, о чем-то шепчется с соседом. Сосед подходит ко мне.

- Борисыч, как пишется слово «дискредитирует»?

- Зачем тебе?

- Бондарь спрашивает.

- Бондарь, подойди.

Подходит. Прячет глаза. Откровенно побаивается. Ему скоро на УДО и ссориться со мной «не с руки».

- Зачем?

- Опера попросили.

- Что попросили?

- Написать, что вы дискредитируете администрацию. А я слова не знаю.

- Уйди с глаз.

Вечером захожу к операм.

- Вы хоть бы думали, кому и что поручаете.

- Ну вы же знаете, Михаил Борисович, что за контингент, - ничуть не смущаются они. – Работать не с кем.

Расходимся шуточками. Этот раунд – за мной. Впрочем, они не спешат.

Стукачество для русского человека – дело предельно аморальное. Мы не немцы и не американцы, у которых «сообщить властям» - святое. У нас стукачи загубили миллионы невинных жизней. Почти в каждой семье – свой репрессированный. Ненависть к доносчикам – застарелая и не всегда осознаваемая. Как угли, чуть подернутые пеплом, подуй – и полыхнет…

В зонах же такое поведение пытаются сделать нормой. Где-то получается лучше, где-то хуже. Для администрации подобные люди полезны. Но как им жить на свободе? С внутренними ценностями, неприемлемыми для общества…

Мы все понимаем: иногда сообщить об увиденном нужно для нашей общей безопасности, иногда – для того, чтобы восторжествовала справедливость.

Но донести ради подачки – хуже, чем украсть. Брезгливое презрение окружающих – вот награда стукачу в России.

И знаете, я очень рад, что моя страна пока такая.

А Бондарь? О Бондаре я еще раз услышал через два года, в Чите. За это время он вышел на свободу и уже опять сел. Его привезли за 650 км из лагеря для участия в суде – давать показания против меня. Удивительно, но в зале суда он так и не появился.

Михаил Ходорковский
ИК-7, Сегежа, Карелия.