МОЯ ПРОЗА. Только что написала. Я ИДУ ПО КОВРУ

[leon_orr]

Я иду по ковру.
А ты идёшь, пока врёшь.

Кира мрачно смотрела на идущих мимо людей.
Кто-то из них врал, кто-то просто шёл.
Вот тётка в шубе — врала, что она значительная особа. В основном, себе врала.

Тётушке в задрипанном пальтишке и стоптанных сапогах было не до вранья — какое уж тут враньё, когда нужно ноги не промочить!

Бабка из разряда вечных туристов то ли врала, то ли забыла о возрасте: брюки, кроссовки, куртчонка… Шерсть вязаной шапки свалялась, из-под шапки выбивались пряди серых волос. Рюкзачок за спиной. Интересно, куда она так целенаправленно и согбенно несётся? Ей лет восемьдесят-девяносто, наверное.
- Интересно, - думала Кира, - как я буду выглядеть лет в восемьдесят-девяносто? Если буду.

Сигарета догорела, Кира сунула её в ближний сугроб. Все сугробы вокруг были в окурках, не одна Кира ждала здесь того, кто врал, но не шёл, ни за что не шёл.

Спрашивается, зачем врать?
Почему бы не сказать правду?
Да, будет больно, но поболит и затянется, все раны затягиваются.
Ну, чесаться будет — все заживающие раны чешутся, но потом и это пройдёт.

Всё проходит, и все проходят — вот как проходит эта девчонка, влекомая за руку матерью, говорящей что-то энергичное в телефон.
Девчонка некрасивая, с лягушачьим ртом, в очках, одно стекло которых залеплено бумажкой.
Одежда на ней топорщится, сидит косо-криво, и вдруг она корчит рожу Кире. Кира показывает ей в ответ язык.
Девчонка на мгновение опешила, но потом вдруг её лягушачий рот растянулся в щербатой улыбке, мать утягивает её, не прекращая телефонного трёпа, и они уходят, разбрызгивая грязный раскисший снег.
Проходят.

- Я иду по ковру, и я тоже вру, потому что нет у меня никакого ковра. Ничего у меня нет — ни ковра, ни мытого пола, на котором этот ковёр лежал бы, ни комнаты с мытым полом, чтобы в ней постелить ковёр!

А вот он не врёт, потому что ведь не идёт же! Но ведь соврал, что придёт. И как же тут понять, кто из нас врёт, а кто нет?

Ничего не было у Киры, видимо, этим она и пугала людей: каждый понимал, что ей нужны и ковёр, и мытый пол, и комната — а лучше несколько — с мытыми полами.

- И неплохо бы, чтобы не я, а кто-нибудь другой мыл эти полы и пылесосил ковёр, по которому можно было идти и приговаривать, что я иду по ковру!

Люди понимали, что должны будут дать всё это Кире, которая не врала, всей собой сообщала, что ей будут должны, но кому же хочется брать на себя обязательства, быть должным хоть что-то? Зачем? Незачем абсолютно. Поэтому все врут и не идут, особенно сегодня, когда Кира не врёт, стоит, ждёт прилежно и, видимо, напрасно.

О, там-то был ковёр!
И мытые полы и, вроде бы даже, медвежья шкура на одном из этих мытых полов.
Кира не знала точно — ей не было доступа ни к тем коврам, ни к полам, а о шкуре она слышала только мельком, в каком-то незначащем разговоре.
Полы там мыл и пылесосил ковры кто-то специальный, умелый, кто только мыл и чистил, но ходить по ним ему было нельзя, в этом человек был похож на Киру.
- Но как же содержали в чистоте шкуру, - умала Кира, - неужели тоже пылесосили? Так она облысеть может!

Кира и сама не понимала, почему её так занимает медвежья шкура на чужом мытом полу, она только и знала, что всё отдала бы, чтобы валяться на этой лысеющей шкуре (наверное, от неё остаётся шерсть на одежде!) и ходить по коврам, которые пропылесосила не она.

- Врёшь, врёшь, не идёшь! - твердила она, бредя ко входу в метро. - А я не вру. Я иду по ковру. По ковру раскисшего грязного снега и, видимо, это единственный ковёр, по которому суждено мне ходить. Но зачем же ты врёшь? Все идут, пока врут. Врут себе, врут другим. Врут, что идут из одной счастливой жизни с мытыми полами в другую — с коврами и медвежьими шкурами. Врут, что идут вперёд. А как врать перестанут, окажется, что не только никуда не идут, не только стоят на месте, но уже катятся куда-то, откуда пришли пока врали.
А я не вру! Я иду по ковру из грязного асфальта, грязного снега, грязной раскисшей земли. Но как же мне хочется соврать!

15 марта 2023 года
Израиль