(no subject)

[leon_orr]

МАТЕМАТИЧЕСКИЕ ДОСУГИ.Эпизод 5.

Гроза гремела и грохотала, дождь барабанил по жестяным карнизам, хлюпал, плескался, дробился и журчал ручьями по асфальту, шелестел и лился.
Девочка моя спала, не обращая внимания ни на эту вакханалию звуков, ни на истошные вопли попугаев и чижика, который не отставал от своих соседей, скакал без остановки по клетке и заливался во весь голос.

Я решила спуститься и проверить, как себя чувствует соседка – она была очень бледной, когда я поила ее водой, как бы не случилось чего: в такую духоту всякое может быть.
Открыв дверь запасным ключом, хранившимся у меня для таких оказий, я тихонько вошла в комнату, боясь разбудить ее, если ей удалось заснуть. Она не спала, но лежала неподвижно и смотрела в окно на грозу. В простенке между окнами висело зеркало, в которое я видела ее лицо. Оно поразило меня своим выражением такого горя и тоски, которого она не позволяла себе при наших разговорах.
Почему-то стало ясно видно, что она была очень хороша в молодости. Комната была не слишком светлой, отражение в зеркале было подкорректировано этими сумерками, и стало казаться моложе, чем на самом деле.
Она неотрывно глядела в окно, и я ушла, чтобы не беспокоить ее и дать ей додумать то нерадостное, что захватило ее.

Дочь продолжала спать, дела домашние все были переделаны, можно было почитать, но не читалось, в голову лезли печальные мысли о кошмаре одиночества, в котором оказывается любой умирающий человек, как бы ни любили его близкие люди. А что соседка моя умирает, сомнений не было, да она и не хотела жить – это было видно по всему, хотя бы и по той инвентаризации жизни, которую она проводила с моей помощью. Вводить в курс своей жизни совершенно незнакомого человека – это ли не признак того, что человек знает о своем близком конце, что не наступит выздоровление, после которого может оказаться неловко смотреть в глаза исповеднику – нет, она не обольщалась на свой счет и спешила, спешила рассказать мне как можно больше о своей жизни, чтобы посмотреть на нее моими глазами и понять, что же за жизнь это была – хорошая, или никакая, счастливая или бесплодная.

“ Вот удивительно, - слегка задыхаясь, говорила она, - я ведь была хорошенькая в юности, тоненькая, хрупкая, с огромными глазищами и гривой – какой штамп, да? - волос. Но успехом у мальчиков не пользовалась. Были девочки, вокруг которых мальчишки просто вились, табуном ходили, а я на школьных вечерах не всегда танцевала - не приглашали. Я не знаю, почему так получалось, но переживала из-за этого ужасно. У меня такие комплексы развились, что вы! Какой-то был во мне изъян, я так думала. А потому умудрялась влюбиться во всякого, кто мне доброе слово говорил. И не умела это скрыть, а мужчины ведь, даже маленькие, по натуре своей охотники, не любят, когда добыча сама в руки идет, не ценят честность и искренность.
Господи, что только подружки мои ни учиняли! Опаздывали на свидания, или даже не приходили вовсе, в глаза издевались, капризничали – парни, как пришитые, как приговоренные возле них держались. Я была милая, честная, обязательная – не ценили. Это уже с возрастом пришло, понимание, что все это игра, что нет настоящей искренности и настоящей дружбы между людьми, даже очень любящими друг друга.

Да мне ровесники не очень и нравились... я испытывала интерес ко взрослым мужчинам, довольно долгое время. У меня даже пару раз были романы с очень взрослыми людьми. Конечно, ведь они себя вели со мной очень предупредительно и мое поведение их устраивало: такая хорошая девочка, никаких хлопот.
Один из них был моим первым мужчиной. Я всегда наплевательски относилась к этой ерунде – девственности. Можно быть физически девственницей, но иметь насквозь развратное и испорченное сознание, эти вещи – девственность и чистота – никак не связаны. Поэтому я очень легко пошла на физический контакт с моим первым, тем более, что любила его, долго любила... И преклонялась перед ним: он был необыкновенным человеком.
А началось все с того, что я своей бывшей учительнице, с которой продолжала общаться и после окончания школы, принесла почитать книгу, очень мне понравившуюся, а она эту книгу разругала, сказала, что это безобразие, читать такую макулатуру, что нужно меня образовывать, но у нее уже столько учеников – нет свободной минуты, а вот у N, кажется, есть окно, она с ним поговорит.

Я была потрясена. N был когда-то учителем в нашей школе, и даже один раз принимал у меня устный экзамен по литературе. Пять поставил. Выглядел он невероятно рафинированным, особенно в нашей провинции. Одет не просто модно, а стильно, очки огромные, я же всегда очкариков любила – фетишистка, сама знаю – в общем, столичная штучка, и вдруг будет со мной заниматься, я поверить этому не могла. Он тогда уже из школы ушел, его в министерство забрали.
Был он второй раз женат, у первой жены была от него дочь. Вторая его жена была тоже учителем, но детей у них не было, хотя были они еще достаточно молодыми – ему было тридцать три года, он на тринадцать лет был старше меня
В общем, в субботу утром я отправилась к нему домой. Зажата я была необыкновенно. Он вел себя очень сердечно, и я потихоньку оттаивала. Я сидела на диване, а он – на низенькой скамеечке напротив меня. Я и сама любила низко сидеть, а когда прочла, что и Воланд предпочитал низкие сидения, вывела целую теорию о пристрастии людей необыкновенных к низким скамьям. Смешно, правда?
Мы разговаривали с ним о литературе, музыке, живописи. Он показывал мне альбомы, ставил пластинки. У него была такая библиотека! Кое-какие книги он мне даже подарил. Я стала жить от субботы до субботы.

И все время вспоминала Веру Павловну из “ Что делать ? “. Помните, она ненавидела разговоры, которые шли у нее дома – ни о чем. Вот и у меня дома шли такие же разговоры, я всю жизнь не понимала, почему люди открывают рты, когда им говорить не о чем.
А с ним мы беседовали! Говорили именно о том, о чем только и следует разговаривать, в частности, и о жизни тоже, что было мне необходимо,потому что никто никогда и ничего мне о жизни не объяснял, и приходилось самой барахтаться, придумывать выходы из затруднений и изобретать манеры поведения в том или ином случаях. Я воспитания никакого не получила, почему-то мои родители считали, что я должна как-то сама узнать, что такое хорошо, а что такое – плохо. Откуда мне было это узнать? Среда была прстецкая, примеров вокруг себя я не видела, а мне хотелось быть девушкой интеллигентной, не хабалкой и не простячкой. Знаете, есть пословица “ Хорошее воспитание – ум дураков “. Необыкновенно умная пословица! Иной умница невоспитанный выглядит полным идиотом рядом со сдержанным и умеющим себя держать кретином. Я часто оказывалась в подобных ситуациях, до сих пор стыдно вспоминать.
По-моему, от тоже стал ждать наших суббот. Мне так стало казаться, и я не ошиблась.

Начались какие-то очередные школьные каникулы, осенние, что ли, нет, весенние, весенние, потому что на восьмое марта – это была суббота – я была у него, и мы с ним выпили коньяка, который я любила, но мне редко он доставался: для моих родителей он был дорог, а в гостях не очень было принято поить молодых девушек коньяком.
Когда я уходила, он сказал, что остается на каникулах один, что жена уезжает в дом отдыха и не хочу ли я прийти к нему как-нибудь вечерком, просто посидеть и скрасить его одиночество. Конечно, я хотела... Конечно...
Ну, думаю, дальше все понятно. Интересно то, что мне это не было нужно – я еще не проснулась тогда, да и он меня не разбудил. Как я поняла уже постфактум, через годы, любовник он был так себе. А может быть, это он со мной был таким неловким, его могли сдерживать моя излишняя молодость и неведение.
Для меня это не имело значения – я любила его так, как больше никого и никогда не сумела полюбить: я любила в нем мужчину, друга и учителя. Все остальные мужики в моей жизни были или только мужиками, или только друзьями. Учителя я больше не встречала никогда.
Он тоже любил меня, любил безнадежной любовью взрослого, разочарованного в жизни, много пьющего мужчины, понимающего, что эта девочка – я – не ему дадена, что выпавший нам с ним кусочек радости скоро истает, потому что у меня впереди жизнь, а у него – плавное сползание в алкоголизм: ведь он спивался сознательно, нарочно, словно желая скорее разделаться с этой жизнью, поманившей его и обманувшей, как те женщины, в которых выросли мои подружки, плевавшие на мужское самолюбие и достоинство и державшие мужчин за комнатных собачек или вьючных ослов.
Много позже я поняла их правоту, но тогда я еще была полна уважения к мужскому сословию и веры в его ум, силу и выдающиеся качества. Мужчины очень постарались, чтобы вылечить меня от этих заблуждений на их счет.

Я часто задумывалась о нашем с ним будущим, но каждый раз попадала в тупик. Его друзья были моими школьными учителями, и я не могла представить себе, как мы с ним живем в одной квартире, а они приходят к нам в гости и беседуют на равных со мной. Это было настолько нереально, что я решила больше не задумываться, а пустить все дело на самотек.
Одно наше свидание я помню очень хорошо – мы провели вместе весь день. Я что-то наврала дома насчет поездки с подругами куда-то гулять, а сама пошла к нему. Он открыл мне дверь, стоял,опустив плечи, и смотрел на меня покорным взглядом – как сейчас вижу... Преданно и покорно. А я и воспользоваться этой его покорностью не умела.

Дома начались скандалы – родители не могли понять, зачем я к нему хожу, но скоро поводов для скандалов не стало: у него заболел отец, болезнь, как это водится, обнаружили слишком поздно, и вся жизнь его превратилась в непрерывную карусель: поиски наркотиков – зарабатывание на них денег – дежурство в больнице возле отца, потому что тот больше никого к себе не подпускал – служба. Мы перестали видеться совершенно, он даже не ночевал дома, жил или в больнице, или у матери.
Несколько раз я умудрялась съездить к нему на работу, ждала его внизу, начинался обеденный перерыв, он выходил, и мы шли с ним куда-нибудь посидеть. Он очень похудел, был утомлен и даже истощен, я его безумно жалела, но толку от меня не было никакого – я ничего не умела: ни пожалеть, ни приласкать.
Потом отец его умер, но он продолжал жить у матери, чтобы помочь ей прийти в себя. Мы еще раз встретились у него на работе, я ждала его, как всегда, внизу, но он был очень занят, никак не мог вырваться, и я ушла, прождав его больше двух часов.

Больше мы с ним не встречались. Потом пришло лето, я уехала в Москву, поступила в институт, началась совсем другая жизнь, но я помнила о нем и все мечтала увидеться и спросить, любил ли он меня, а если любил, то почему не нашлось в его жизни прочного места для меня. Я ведь понимала, что женой его мне не быть, да мне и не нужно было это – я не хотела замуж, я ничего привлекательного в замужестве не находила. Меня вполне бы устроила роль его подруги, а бытовые проблемы я с удовольствием оставила бы его жене.

Но встретились мы с ним уже когда я была замужем и родила сына.
Мне пришлось взять академический отпуск, пока малыш был грудным, и я опять жила в городе моей юности. Получилось так, что я приболела и пошла в поликлинику. Возвращаясь домой, я увидела возле здания горкома толпу мужиков чиновничьего вида, а среди них – его. Я не подала виду, что заметила его, но сердце у меня екнуло и мгновенно стало жарко. Я не знала, что мне предпринять – казалось неловким звать его на виду у такой толпы людей, а вдруг бы это оказалось неудобным.Но тут он сам увидел меня, окликнул и пошел ко мне.

Я остановилась и ждала его. “ Куда ты пропала ? “ - спросил он. Пропала! Больше двух лет прошло!
“ Я в институт поступила, в Москве “ - “ Да, я это знаю, но почему ты в такое время здесь? “ - “ Академка, с ребенком сижу. Замуж я вышла, понимаешь? “ - “ Замуж... Но ты так внезапно исчезла... Почему ?” - “ Помнишь, ты был занят, я ждала-ждала... Я поняла, что в твоей жизни никогда не будет места и времени для меня. Я решила, что лучше отрезать сразу, чем потом мучиться и мучить претензиями тебя. Я тогда приехала кое-что проверить и проверила.” - “ Что ты проверила, глупая? “ - “ Я проверила, обязательна ли я в твоей жизни или играю роль приятной, но не необходимой пряности”. - “ Ты была мне нужна. “ - “ Но я была у тебя в марте, уехала в Москву в конце июня, ты не пытался связаться со мной “. - “ А как бы я это сделал? Телефона у тебя дома нет. “ - “ Смешно. Через учительницу. Сказал бы, что твои книги у меня. Я с нею общалась регулярно.” - “ Мне не пришло в голову.” - “ Да, я знаю это. Но еще я знаю, почему не пришло. Потому что не было жгучей потребности видеть меня и быть со мной. Когда только об одном и думаешь: увидеть, увидеть.” - “ И ты решила уйти, хлопнув дверью” - “ Нет, я ушла по-английски. Навязываться не хотела. “

У него помрачнело лицо, стало отчужденным и замкнутым. Он церемонно попрощался со мной, и мы разошлись в разные стороны, причем я была крайне недовольна собой и тем, что наговорила ему. Почему я не сказала, что долго ждала его, что ходила в его двор и подолгу его там ждала, но ни разу не дождалась, что за эти два года, даже меньше, учитывая беременность, я переменила четырех парней, все искала того, кто сумеет заставить меня забыть, забыть, забыть.... и что вышла замуж за одного из них, потому что должен был появиться ребенок. Почему? До сих пор не знаю.

Потом я видела его уже летом, с балкона, где я сидела с сыном. Он проходил внизу, я его окликнула, он без интереса посмотрел на моего ребенка, помахал рукой и ушел... и из моей жизни тоже. Но не только из моей.

До меня доходили слухи, что он страшно пьет, потом и слухи перестали доходить. Я переехала жить сюда, в этот город, изредка ездила только летом с детьми к родителям. В одну из своих поездок я узнала, что учительница моя в городе и пошла ее навестить. Мы разговаривали с ней, и я между прочим спросила, как поживает он. Учительница странно посмотрела на меня и сказала: “ Как, ты ничего не знаешь? Он умер семь лет назад от инфаркта.”
Следующие полчаса она отпаивала меня какими-то каплями, водой, хотела вызывать “ скорую “...

Я отказалась от “ скорой “ - она не могла вылечить этот приступ, приступ отчаяния, которое охватило меня и не отпускало больше всю жизнь. Я, я, я была виновата в этой смерти – я любила его недостаточно, я думала о себе, о том, будет ли хорошо мне, но не заботилась о том, каково будет ему – и это любовь, я считала это любовью?
Больше я не ездила туда. Родители переехали, потом они умерли, родных не осталось.

Но осталось жгучее чувство вины перед тем, кто начал лепить из меня человека, в которого я со временем превратилась, и кого я любила недостаточно преданно и бескорыстно.
Я думаю, эта моя болезнь – не просто так. Это мне наказание. А может быть, он истосковался там обо мне и позвал к себе. Я его там постараюсь найти и вымолить прощение.

Да. А теперь, извините меня, детка, что-то я устала. Вы не обидитесь, если я попрошу вас уйти? Не обижайтесь. Вот и хорошо. До завтра, ладно? Приходите обязательно.”