(no subject)

МУЗЫКАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ.


В детстве я очень любила петь хором. Нет, наверное, правильнее написать " любила хоровое пение ". Все дело было в том, что я, имея хороший музыкальный слух, неправильно тонировала, была " гудком ". Бабушка даже расстраивалась: девочка из семьи, где все пели, отчаянно фальшивила и пищала почти ультразвуком. Но я любила петь! Так всегда бывает - мы любим делать не то, что у нас хорошо получается, а то, что выходит из рук вон... А когда поешь в хоре, не слышно - фальшивишь ты или нет. Но пение в хоре случалось реже, чем пела душа, и я даже научилась свистеть, чтобы компенсировать себе отсутствие возможности петь, и умею высвистеть даже сложные мелодии. Особенно хорошо у меня получаются танго, уж и не знаю, почему.
Но попеть мне все-таки удавалось. Тогда вообще, много пели хором. Застолья сопровождались хоровым пением. В нашей семье, правда, это не было принято, но в гостях мне удавалось оторваться. Что петь, было не важно. Спокойненько я лет в семь пела у соседей на свадьбе их дочери знаменитого " Хас-Булата " - и ничего, выжила и выжили окружающие.
Но основным источником возможности попеть был, конечно, школьный хор. По-моему, я была единственным ребенком, который хотел и любил петь в школьном хоре. По крайней мере, в Батуми именно так и было. Там хор был обязаловкой, и все ходили на него только для того, чтобы избежать неприятностей. Кроме меня. Меня и брать-то в хор не хотели, но, видно, так удивились, что ребенок тянет руку, чтобы его тоже записали, что-таки да, записали! Входили в моду олимпиады детского творчества, и каждая приличная школа просто не имела права не выставить хор. Мы пели " Хотят ли русские войны " и какую-то песню со словами: " Играют вальс, выходят в круг вьетнамка и француз. Пожатье крепких юных рук скрепило из союз. Готовы юные сердца на всей Земле дружить. Мы верность миру до конца сумеем "...дальше не помню, а фантазия моя молчит почему-то, наверное, опять не моя тема. Это, конечно, авторы песни здорово придумали подружить именно вьетнамку и именно с французом. Тут никакая фантазия соперничать не сможет.
Совсем другое дело было в Сумгаите. Школа была домом родным, учителя лучшими друзьями, а петь в хоре вся школа хотела, и с репетиций никто не сбегал. Я вот иногда читаю, как костерят свои школы люди и искренне их жалею. В каких же казематах им пришлось учиться, бедолагам! При том, что мы дружили с учителями, держали они нас в ежовых рукавицах и спуску не давали. Учили нас более, чем серьезно. Отметки получать было очень трудно. Дисциплина на уроках была железная, но все это выглядело правильно и по-человечески. Никто нас не оскорблял, не глумился. Я не преувеличиваю - такого мнения о нашей школе все, кто в ней учился.
Хор был частью школьной жизни. Вела его учительница пения Алла Ефимовна - крупная, полная и невероятно красивая женщина. Мы все ее обожали, а потому хор был маленькой наградой - возможностью подольше побыть в ее обществе. Даже почти взрослые дяденьки - парни из десятых и одиннадцатых классов - безропотно ходили на хор, хотя заставить их никто, конечно, не мог.
Пели мы три песни. Первой шла очень модная тогда песня " Бухенвальдский набат ", которую исполнял Муслим Магомаев...и мы, правда без его участия. На авансцену выходил огромный Юрка Кулик из одиннадцатого " Б " и начинал басом ( он стал профессиональным певцом, и я уверена, что участие в школьном хоре подтолкнуло его к этому выбору ) : " Люди мира, на минуту встаньте! " - тут вступали мы: " Слушайте, слушайте ! " - и снова один Юрка: " Гудит со всех сторон. Это раздется в Бухенвальде ," - и снова хор: " Колокольный звон, колокольный звон!" Эффект получался сильный. Взрослые, которые слушали нас сидели с подозрительно красными глазами и делали вид, что соринка в глаз попала.
Следующим номером был хор половецких девушек из оперы " Князь Игорь ". Причем, чтобы мы лучше понимали, о чем мы поем, нас всем хором свозили в Баку в Оперный на " Князя Игоря ", так что даже дисканты-пятиклашки знали, кто оперу написал и о чем в ней поется. В хоре я запела вторым голосом, что несказанно удивило и меня саму, и домашних.
Я до сих пор могу спеть этот шедевр оперной музыки. Если " Князь Игорь " - жемчужина русского оперного искусства ( а так оно и есть), то хор половецких девушек с половецкими плясками и арией самого Игоря - это тот мягкий ненавязчивый блеск, который и делает жемчужину жемчужиной.
" Улетааай на крыльях веетраа тыы в край родной роднааая песня наааша.Туда, где мы тебяааа свободно пеели, где было так привооольно нам с тобоою, " - это звенят первые голоса, и тут вступаем мы - вторые: " Там под знооойныым неееебоом негой воооздуух пооолоооон..." Мы поем, смотрим на дирижирующую Аллу Ефимовну, и мы счастливы - я-то уж точно.
Третим - главным - номером: " Деревья покрылись листвою зеленой, и птицы запели, и травы взошли. Весною весь мир отмечает рожденье великого сына великой земли,"- вот для этого вступления и нужны парни из одиннадцатого класса. Я их вижу, как сейчас - красавца в очках - Вовку Штейна, у меня с ним был коротенький романчик, даже, скорее, повестушка; сын главного архитектора города - Нюська Гаджиев, сын главного инженера проектного института Фариды Ибрагимбековой - Бекир, Юрка Кулик, Алеша Гуков, впоследствии профессиональный драматический актер ( тоже не без влияния школы). Они с серьезными лицами поют всю эту галиматью, а мы подхватываем: " Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой - в горе, надежде и радости. Ленин в твоей судьбе, каждом прожитом дне, Ленин в тебе и во мне ". Последний образ мне как человеку пишущему непонятен, но я стараюсь не вдумываться, потому что тогда может всякое произойти, а срывать Алле Ефимовне спевку я не собираюсь.
Мы пели этот идиотизм очень серьезно, потому что знали - Ленин жив, и мы даже видели в своем городе.
Пели мы, пели и допелись до участия в заключительном концерте олимпиады, который должен был происходить в Оперном театре, и его должны были транслировать по телевидению.
Всей школой на электричке поехали в Баку, а там - колонной - пешком отправились к театру. Никакого неудобства мы при этом не испытывали. Нас то и дело возили куда-нибудь всем гамузом, и мы привыкли идти по проезжей части большой толпой.Учителя наши были людьми неугомонными, и мы отправлялись всей школой то на творческий вечер Рождественского, то на встречу с редколлегией журнала " Дружба народов ", потому что приехали Окуджава и Григорий Горин: они тогда был членами редколлегии. То удавалось по коллективной заявке достать билеты на концерт Джродже Марьяновича - да мало ли куда еще нас возили! На выставку, посвященную освоению космоса, где можно было увидеть кусок лунного грунта - он гастролировал тогда по всей стране, этот камень, добытый Армстронгом.
Концерт мы отпели благополучно, родители потешили свое тщеславие, и теперь можно объяснить, почему мы так серьезно пели о Ленине, хотя с малых лет были заражены политическим цинизмом и неуважением к тому, что в Азербайджане считалось советской властью. Поскольку мы другого не знали, то питали неуважение к этой власти, в принципе.
Несколькими месяцами раньше проходила городская комсомольская конференция, и на нее - впервые в истории города - были приглашены комсомольцы-школьники. Произошло это с подачи новой заведующей отдела школьного комсомола - Светы Агниашвили. Мы ее уважали и любили, а поскольку наша школа была самой сильной в городе и вторая - в республике, то Света бывала у нас часто.
Конференция проходила в зале Дворца культуры завода Синтетического Каучука. Этот богатый завод был нашим шефом. Заводской ДК был самый большой в городе, а в нашей школе, благодаря шефам, танцы на вечерах происходили не под магнитофон, как в более бедных школах, а обязательно под ВИА, что приводило в исступление всю городскую молодежь, и все рвались на наши вечера. Шефы приглашали нас на свои вечера - в этот самый ДК, где распорядитель всегда начинал танцы вальсом и всегда - со мной: я думаю, что была такой тощей и легкой, что меня было нетрудно таскать по кругу. Правда, я и танцевала неплохо...
И вот сидим мы на конференции, что-то слушаем, что-то - нет. Слушаем Свету, как она ругает городское начальство за то, что нас не держат за людей, а ведь мы тоже комсомольцы, слушаем нашу старшую вожатую - Галину Васильевну - которая и пионерами, и нами заведует. Хлопаем обеим, потом начинается игра в " слова ", морской бой и " меррики ". В " Маленьком принце " мальчик нарисовал шляпу и спросил взрослых, не страшно ли им. На вопрос, что может быть страшного в шляпе, он ответил, что это никакая не шляпа, а удав, проглотивший слона. Вот этот рисунок - " меррик ". Это было тогдашним писком - мы все время придумывали меррики, и у многих здорово получалось.
Сидим, конференция катится по накатанным рельсам, и вдруг от входных дверей в конце зала послышался какой-то шум, перешедший в крик, свист и дикие вопли. Все вскочили с мест, чтобы увидеть, что там происходит, и обнаружили, что по проходу между рядами идет...Ленин. В зале творилось нечто невообразимое. Народ орал, свистел, лез по креслам, чтобы потрогать " вождя " . Я сидела в кресле у прохода, и он, поравнявшись со мной, вдруг остановился, протянул мне руку и спросил: " Ну-с, как идет учеба? " - " Отлично ," - ответила я. " Молодец, молодец, это архиважно, стране нужны образованные люди," - картаво сказал " Ленин ", после чего влез на сцену и выдал знаменитую речь: " Учиться, учиться и учиться..." Да, это было событие!
Все разъяснилось очень просто. Всегда были актеры, игравшие роли вождей и членов правительства. В те времена Ленина играл артист Смирнов. По каким-то делам он приехал в Баку, и наши умные комсомольские начальники придумали пригласить его на конференцию.
Так что, когда мы серьезно выпевали: " Лееенииин вседа живоооой ", - мы не были голословны, мы знали: так оно и есть.

КУБА - ЛЮБОВЬ МОЯ. Глава 1.

" Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли, и дням грядущим
я дарю их, как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи. "

Иосиф Бродский.

Глава 1.

В детстве я была ненормально начитанна для своего возраста. Была я тогда в чтении абсолютно всеядна, а родители не слишком следили за ассортиментом. Книг в доме было гораздо больше, чем еды и одежды, я вот до сих пор не определилась с оценкой этого положения: компенсировало ли одно другое или нет. Умом понимаю, что, вроде - нет, а сердце безоговорочно принимает такой status quo. Вследствие этого перекоса, я была самым молодым ( если не сказать - маленьким) членом школьного литературного кружка. Там были только старшеклассники ( а честнее сказать - старшеклассницы ) и я - малявка. Но что делать, если я прочла все те книги, что и они, а некоторые, из прочитанных мной, они еще (!) не читали?! Я ведь мало того, стихи писала, тем самым становясь, как бы, старше этих половозрелых дев, потому что они были только читателями, а я, почти как чукча, еще и писателем, коллегой Гоголя, Лермонтова...Это я тогда так ощущала. Надо сказать, что тогдашняя моя наглость поулетучилась с течением жизни, а жаль: с нею жилось мне гораздо легче. Держалась я в обществе своих взрослых и, как мне казалось тогда, не слишком молодых и умных, коллег свободно и на равных с ними, что их смешило и раздражало одновременно.
Есть в Азербайджане поселок Набрань. Райское место. Берег Каспийского моря. Песчаный пляж, лес, замечательный воздух, яблочная столица республики и место пикников. Тогда не говорили " пикник", говорили - " поход": " Давай, да? в поход в Набрань поедем. Шашлык сделаем, погуляем".
Стало известно, что в Набрани живет бабка, которая была знакома с самим Толстым. Ее отец, вроде бы, служил привратником в Ясной Поляне. И в недрах масс родилась идея поехать к этой бабульке и послушать, чего она такое помнит про Льва Николаевича. А тут как раз один из младших классов собрался в Набрани сбор отряда проводить - такая завуалированная форма организации детям отдыха на лоне природы в середине учебной недели. Не прогулы, ни в коем случае, что вы! Идеологическое мероприятие! И опять-таки, все всё слишком хорошо понимали, даже сами дети - вот что ужасно! В год пришествия Горбачева никакого крушения никакой идеологии не произошло, как это случилось с нашими старшими братьями в пятьдесят шестом: нечему было крушиться - мы были безыдейны и циничны с детства. Я имею в виду тех, кто жил на Кавказе. Тот суррогат советской власти, который там существовал,
сильно отличался от российского. И дети тоже.
Шефы школы - завод синтетического каучука - уже выделили автобус для этого оздоровительно-идеологического вояжа, заказывать автобус за деньги было глупо - кто ж платить будет? А потому решили, что этот везунчик-класс и будет делегатом к бабке, а от кружка поедет кто-нибудь один ( больше свободных мест в автобусе не предвиделось). Ясное дело, выбрали меня, а кого же еще? Учиха пионерчиков была несказанно рада: она голову сломала, придумывая тему поездки, и вдруг такая удача! Такая тема! Комар носу не подточит. Она ж, бедная, должна была в плане воспитательной работы указать тему сбора, и тема должна была быть идеологически выдержанна, а не какое-нибудь там " любование осенней природой"! Это для японцев хорошо - учить детей восхищению красотой,а нашим детям нужно вбить в головы ...Что это я? Все и так знали, знают и будут еще какое-то время знать,что именно вбивали нам в головы - с каким успехом, вот вопрос. Так, перерыв. Сменим пищу духовную на хлеб насущный. Потом продолжу.
Наступил это день. Мы погрузились в автобус с " носиком ", как я называла такие автобусы в детстве - те, что имели форму башмака и долгое время еще ползали по сельскому захолустью, обслуживали не слишком богатые предприятия, рычали, фырчали и воняли бензиновой гарью, но держались, несмотря на старость. День был замечательный, солнечный и тихий, а жители Апшерона - все, от мала до велика - умели ценить тихие дни. Ветры нас обдували такие, что казалось: весь город сейчас поднимется в воздух и унесется вместе с потоками взбесившегося воздуха. Но сегодня нам повезло. Было тихо, нас ждала интересная поездка, приключение, в своем роде, еда на природе - зачем я это объясняю? С малышами ехали их учиха и две мамы, которые не слишком были довольны, что им навязали незнакомого ребенка, но я смирно сидела у окна, как всегда, отключенная от окружающего, в голове крутились какие-то отдельные строчки, а я - кошкой в засаде - подкарауливала момент, когда они объединятся, сольются в общем ритме, и можно будет записать очередное стихотворение, подражательное, хилое, глупое, но - мое. На меня перестали обращать внимание, автобус катился по шоссе Баку - Ростов, малышня пела воодушевленно " Куба - любовь моя " - все было замечательно. Взрослые тоже отдыхали - дети вели себя хорошо, приблудная я, вообще не подавала признаков жизни: сидела, уставившись в окно и практически не шевелилась. Они расслабились, болтали о чем-то... Нас обогнала серая " Волга " с оленем на носу. В ней сидели чрезвычайно довольные и веселые дядьки -азербайджанцы. Они орали какую-то песню, а увидев нас, начали что-то кричать в открытое окно и показывать нам какую-то газету, которая трепыхалась на ветру, и рассмотреть мы ничего не могли. Они прижали газету к заднему стеклу, стали видны какие-то портреты, но понятнее дело не стало. " Волга " с песнями унеслась, а мы начали гадать, что это мы видели только что. " Умер кто-то, что ли, "- неуверенно произнесла одна мама. Было похоже, но почему народ так ликовал? Чья смерть могла их так обрадовать? Даже если предположить...Опасно было ТАК радоваться. Ребятня решила, что запустили очередных космонавтов. Тогда еще они были героями, их знали и помнили, и вполне могли люди радоваться запуску ракеты, например, на Луну. На том и порешили, только у меня осталось смутное впечатление, что люди на портретах выглядели излишне крупными или толстыми. Что-то странное было в этих портретах, но понять, что именно мне не удалось.
Вскоре мы приехали на место. Встреча с бабкой должна была происходить в местной школе. Уроки еще не кончились, и нам разрешили погулять. Мы, дети, жившие в окружении химических заводов, в отравленной атмосфере, были оглушены воздухом, наполненным запахами осеннего леса, морской соли, свежестью и остротой. Я бродила по роще огромных ореховых деревьев и пыталась в опавших листьях отыскать хоть один орех, было тихо, было хорошо.
В школе зазвонил колокольчик, и местные ребята вынеслись на волю. Мы все остолбенели. Я такой нищеты никогда больше в своей жизни не видела. Моя семья жила из рук вон плохо: мама неперывно болела, лежала то в больнице, то в диспансере. Бабушка расплачивалась за годы жизни барыней при номенклатурном муже отсутствием профессии и пенсии: она была вынуждена работать, чтобы содержать свою больную дочь и нас с братом, а зарабатывала гроши. Мы жили лихо! И я знала, что такое ходить голодной, потому что в доме не было никакой еды. Но одета я была чисто, у меня была форма - единственное мое шерстяное платье, к форме я пришивала кружевной воротничок, фартук был из дешевой бумажной саржи, но стирался еженедельно, а чулки бабушка аккуратнейшим образом штопала, да я и сама умела штопать и даже неплохо. Ребятня, с которой я приехала, была из более обеспеченных семей - у них были отцы и здоровые работающие матери. Но это были дети обыкновенных людей - рабочих с химзаводов, медсестер, лаборанток. Город был рабочим, городское начальство жило в Баку, и дети их учились в бакинских школах. Мы все были из простых семей и другие ребята были одеты, может быть, и лучше меня, но тоже не роскошно. Да и не было принято одевать детей в дорогие тряпки. Добротно, чисто, тепло - такие требования были к одежде. Но рядом с деревенскими ребятами, которые стояли и во все глаза рассматривали городских, мы выглядели барчуками.
Мы тоже ошарашенно не спускали с них глаз. Мальчики были в каких-то бесформенных шароварах от лыжных костюмов, со вздутыми пузырями на коленях, продранными задами и растянутыми резинками, так что штаны все время сползали. Бумажные свитера, не доходящие до пупа, с драными локтями, потерявшие цвет, рубашки - выцветшие, рукава по локти, на ногах опорки, старые галоши, драные ботинки - явно взрослые. Девочки выглядели не лучше. Все они были в ситцевых платьях, длинных, бесформенных, выцветших, залатанных и зашитых нитками любого цвета. Обуты они были не лучше мальчиков, а многие и просто босые. Двумя кучками стояли мы друг против друга. Два мира, которым никогда не светило объединиться в один.
Тут нас позвали в школу, и мы облегченно удрали. Школа была не лучше своих учеников. Нищета, теснота, убогость. После нашей новой школы в четыре этажа - ее построили всего пять лет назад - это низенькое и тесное помещение показалось нам курятником. В ней было всего две классные комнаты и учительская - она же кабинет директора. Ни кабинетов физики и химии, ни библиотеки, актового и спортзалов, ни мастерских - а у нас они были - слесарная и столярная,- ни стадиона...Кошмар! Столкновение с действительностью так подействовало на нас всех, что мы не сразу поняли, чего от нас хотят, когда в комнату ввели крошечную сморщенную старушонку и учиха предложила приветствовать ее аплодисментами. Но дело кое-как наладилось, встала девочка, которая должна была попросить бабку рассказать о жизни в Ясной Поляне и ее встречах с Толстым. Когда-то бабулька, наверное, могла прочесть что-то об этом по бумажке , но теперь она была уже слишком стара и владел ею один хозяин - склероз. На вопрос о ее жизни в доме отца она стала бормотать не очень внятно, что ничего жили, хорошо жили, граф не обижал, корму давал в достатке, и мясо тоже, каждый день мясо ели, хорошо вообще ели, больше никогда так не ели, а теперь и вовсе есть нечего...Но тут учиха спохватилась, зааплодировала, на бабку налетели два пацана, повязали ей галстук, и на этом официальная часть закончилась.
У меня было задание из дома купить ведро яблок, другим, видно,родители тоже дали такое же поручение, так что на обратном пути в автобусе пахло смесью бензина и яблок.
Малявки в дороге уснули, шофер выключил свет в автобусе, но за окном стояла такая кромешная темнота, что все равно ничего не было видно. Я грызла длинненькое яблоко под названием " мородочка " ( " Крымский синап "?), смотрела в темноту и вспоминала прошедший день, который весь был как одна большая загадка.
Дома, уже укладываясь спать, я рассказала бабушке о странном поведении мужиков в " Волге ". " Радовались они, - с горечью сказала бабушка, - сволочи. Хрущика сняли - Брежнев вместо него. Спи."
Долго я не могла заснуть, как всегда со мной бывало от избытка впечатлений. Но и заснув, я видела одно и то же: несется по шоссе серая " Волга " , хохочут и поют сидящие в ней люди, полощется на ветру газета с сановными портретами. Хрущика сняли. Брежнев вместо него.

КУБА - ЛЮБОВЬ МОЯ. Глава 2.

Летом 1963 года, кажется, 31 августа, бабушка послала меня в магазин за хлебом.
В то лето кто-то отдал мне роликовые коньки, и я их активно осваивала, только что спать в них не ложилась. Коньки были старые, потрепанные, то и дело мне приходилось их чинить, подвязывать веревочки вместо порванных ремешков, но, как ни странно, я все-таки научилась на них гонять, повергая взрослых в возмущение таким неприличным для девочки поведением, мальчишек - в зависть в смеси с почтением ( у меня, вообще, был высокий рейтинг среди пацанов - я имела ужа, которого вешала себе на шею, когда шла на море, и в воде уж неотрывно следовал за мной; читала фантастику и здорово умела ее пересказывать, при случае добавляя отсебятину, умела паять и на уроки труда ходила с мальчишками в столярку, где сама сделала табуретку, а тут еще и ролики!), а девчонки просто шипели по моему поводу - не хуже моего ужа.
Гремя копытами-роликами я ввалилась в магазин и обнаружила, что хлеба нет, хотя, обычно, в это время бывал " привоз ". Бабушке сообщение мое не понравилось, и она уже с легким раздражением велела мне снять свои дурацкие ролики, которыми я всех скоро в могилу сведу, и сбегать на тридцатый ( в нашем городе кварталы и микрорайоны имели номера. Мы в описываемое время жили в четырнадцатом квартале). Тридцатый квартал был по другую сторону улицы имени 26 бакинских комиссаров, а переходить улицу на роликах мне было запрещено. На тридцатом не только хлеба не было, но даже окно, из которого его продавали, было закрыто - и это в десять часов утра!
" Пойди на Нариманова, "- не сдавалась бабушка.
В хлебном магазине на улице Нариманова хлеба не было.
Возвращаясь домой, я встретила ораву из нашего двора - оказалось, что все бегали в поисках хлеба. Они уже побывали в " Спутнике " и шли к родителям за получением новых указаний.
Надо сказать, что мы жили автономно от ребят-азербайджанцев. Еще с теми, кто учился в русских школах, контакт был, а ученики азербайджанских школ существовали в параллельном пространстве. Наш двор не был исключением. Но случай, видимо, был особенным, и к нам подскочил мальчишка из параллельного мира и крикнул, что на базаре дают хлеб. Мы всей толпой бросились за вестником.
На базаре клубилась и кишела огромная толпа, словно весь город собрался здесь. " Давали " по килограмму черного хлеба в руки. Не помню уже, как мы пробивались к прилавку, но хлеб мы добыли.
Хлеб был ужасный. Пекли его из плохо просеянной муки, пропекся он тоже неважно - был липким и тяжелым. Но в тот день это был единственных хлеб, который удалось купить. Соседи, у кого не было детей или дети были маленькими, и их нельзя было гонять по магазинам, так в тот день без хлеба и остались.
Начался учебный год и началась новая жизнь.
После школы, сделав уроки, мы - опять же всей компанией - шли в хлебный на Нариманова и занимали очередь. В этой очереди мы стояли до темноты, когда сменить нас приходили вернувшиеся с работы взрослые. Меня сменял дядя, в семье которого в то время жили мы с бабушкой и братом. Хлеб привозили, обычно, часа в три утра. Иногда почему-то вдруг его привозили раньше обычного, в час ночи, например, и это считалось удачей, потому что можно было хоть сколько-то поспать перед рабочим днем.
Что творилось в этих ночных очередях! Всегда находились умники, которые стоять не хотели, поднимался скандал, начиналась драка и даже поножовщина. Бабушка всегда боялась, что дядька, с его характером, ввяжется в какую-нибудь историю, и тоже не спала до его прихода. Говорили, что какую-то женщину изнасиловали в этой очереди, а мужика пырнули ножом. Очень скоро очередь поделилась на две - " мужскую " и " женскую "( интересно то, что с тех пор за любым дефицитом выстраивались сразу две очереди. Последний раз я была у родителей в девяносто втором и ходила " отоваривать " мясные талоны. Очередей было две ). Хлеб отпускали попеременно - по одному человеку из каждой очереди.
Все это хамство продолжалось всю зиму и следующее лето.
Учителя истории боялись заходить в классы, потому что любой урок превращался в допрос с пристрастием: " В газетах писали, что собран невиданный урожай - где он? " Отговорки типа " мы изучаем другую эпоху " не работали. Пытались приставать к учителям физики и химии за дополнительными разъяснениями закона сохранения материи. Куда делась материя, если ее немерянно прибыло, а мы торчим в дурацких очередях. Но те отмазались, намекнув, что законы вверенных им учебных предметов не подразумевают вмешательства политических сил ( да-да, это было именно то, на что я намекала ранее - мы были иными, чем российские дети: вокруг нас были другие взрослые ).
Летом ничего не изменилось, кроме того, что мы с братом поехали - одни! - к маме. Точнее сказать - это я поехала одна и повезла маленького брата, как взрослая.
В Батуми хлеба не было тоже. Но грузины всегда были умнее азербайджанцев. Они просто ввели нормы продажи хлеба.
Хотя, если вдуматься, что в этом умного? Самое умное было бы уже взяться за ружья, уйти в горы, стать абреками и поубивать, к чертовой матери, всю эту кремлевскую шушеру! Но разве всех поубиваешь? В Кремль всегда стояла очередь - и материальная, чтобы зайти поглазеть на недееспособных чугунных царей, принявших вид: кто - пушки, кто - колокола - и метафизическая очередь разных хмырей, рвущихся угнездиться в теплых кремлевских палатах.
У мамы была школьная тетрадочка, в которой при покупке хлеба продавец ставил подпись и печать, а покупать хлеб можно было только в одном магазине, и не нужно думать, что люди имели право выбирать тот магазин, который был наиболее удобен для них. Мы, например, жили в военном городке, но мама тогда уже не работала в конторе Военторга, а потому за хлебом приходилось ездить в город, что автоматически удорожало хлеб на стоимость автобусных билетов. В день полагалось на каждого ребенка по триста граммов белого хлеба, а взрослым белый хлеб не выделяли - они получали по полкило черного. С моим приездом, маме стало легче - она могла, возвращаясь с работы, не делать крюк, а ехать прямо домой. Так что мои функции фуражира следовали за мной по пятам из города в город.
И вот теперь, засыпая после поездки в Набрань, я вспоминала серую " Волгу ", странные портреты в газете, поющих мужиков, а газета все полоскалась по ветру. Хрущика сняли. Брежнев. Вместо кого?

КУБА - ЛЮБОВЬ МОЯ. Глава 3.

Конечно, жизнь в маленьком городе дает детям больше свободы. Когда я жила в Москве, территория для прогулок была ограниченна двором огромного дома возле Бородинского моста на набережной Шевченко, которая тогда еще называлась Дорогомиловской.
В Батуми мы шатались от аэропорта до побережья - а часто я шаталась там одна или в компании с полуторагодовалым братом.
В Сумгаите мы бегали, куда хотели, никто особенно не беспокоился, только вечером нас не отпускали со двора: город был объявлен всесоюзной комсомольской стройкой, пригнали толпу " химиков ", и жизнь пошла веселая, особенно, с наступлением темноты. Приморский бульвар был пуст - ходить туда было опасно для всего и для всех. На улицах вечером тоже было небезопасно, хотя днем еще было ничего. Вот когда я подросла...Но это другая тема.
На ноябрьские праздники шестьдесят второго года выдалась исключительно мерзопакостная погода. Дул знаменитый апшеронский норд " хазри ", шестого ноября шел дождь, но седьмого слегка поутихло, хотя теплее и не стало. На демонстрацию со школой нас еще не гоняли, взрослые мои никогда на демонстрации не ходили, а потому мы отправились одни поглазеть на шествие. Городское начальство, как водится, торчало на трибуне памятника Ленину, обдуваемое всеми ветрами. Огромные тополи вокруг площади, одноименной памятнику, были усеянны, как грачами, мальчишками. На колоннаде Дворца культуры завода СК висел огромный портрет Хрущева. Предприятия - одно за другим - исправно шли куда надо. Кто-то под музыку зурны и бубна, кто-то - под гармошку. Репродукторы невнятно выгавкивали лозунги и призывы, толпа в ответ радостно вопила - все было, как всегда. Вдруг пацаны на деревьях засвистели и завизжали. Толпа на тротуарах заволновалась, завопила, а на площадь уже въезжал на какой-то тележке огромный портрет Сталина. Вопли толпы стали громче, люди куда-то побежали. Солдаты, стоявшие в оцеплении вокруг площади, взялись за руки и стали теснить толпу, рвущуюся к памятнику, к трибуне. Сплошной человеческий водоворот бушевал на площади и у въезда на нее с улицы Ленина.
Позже, перед событиями восемьдесят восьмого года, на этом же месте несколько суток подряд будет идти непрекращающийся митинг, и его рев я услышу в Питере, когда мама позвонит мне, чтобы рассказать, что у них творится.
Кто-то из взрослых закричал на нас, чтобы мы убирались вон от греха подальше, а дядька-азербайджанец даже ухватил, кого смог поймать, за шивороты и потащил в ближайший двор, приговаривая на смеси языков: " Ва, савсэм глюпий, да? Гдэ ваш мама-папа? Домой, домой! Убьют! " Домой мы, конечно, не пошли, а из двора во все глаза смотрели на происходящее. Портрет сильно колыхался: милиционеры пытались отнять его у демонстрантов, те, конечно, не отдавали. Крик и гам стояли оглушающие.Толпа прорвала цепь солдат, хлынула на трибуну, и тут раздался выстрел и дикий вопль. На этом мы не выдержали и рванули домой. Дома все обалдели, когда я принесла им свежие новости. Бабушка и тетя готовились к приходу гостей и теперь не знали, появится кто-нибудь или все решат отсидеться по домам. Дядя ушел в разведку, а вернувшись, выдал мне такую оплеуху, что я улетела в другую комнату. Он никогда пальцем не тронул и своих детей, а уж меня и подавно. Бабушка и тетка кинулись ко мне, но я не плакала. Я прекрасно поняла, за что получила. Мало того, я знала, что он прав. Дядька рассказал, что стрелял милиционер, у которого не выдержали нервы и что он ранил какого-то мальца, сидевшего на дереве.
Тут все посмотрели на меня - ведь я в это время была там и могла оказаться на месте этого мальчишки. " Правильно получила," - резюмировала бабушка. Я знала, что правильно, но уйти домой, когда такие события?!
После выстрела толпа совсем озверела и кинулась бить " отцов города ". Сильно пострадал военком, попал даже в больницу. Участники демарша разбежались, опознать их властям не удалось. Портрет Хрущева изрезали ножами и закидали всякой дрянью, но на следующий день он еще висел, как ни странно. А может быть, и не странно.
Мальчик остался жив. А милиционера никак не наказали.
И вся эта история закончилась серой " Волгой " на шоссе Баку-Ростов, поющими людьми, трепещущей на ветру газетой. Хрущика сняли. Брежнев вместо него.

(no subject)

КУБА - ЛЮБОВЬ МОЯ.
Предисловие к главе 4.



Десять лет моя семья скиталась в Батуми по съемным квартирам. Куда только бабушка и мама не обращались за помощью! Но все их просьбы проваливались, как в сухой колодец - даже плеска не было слышно.
За городом жилье было дешевле, а потому детство мое проходило в непосредственной близости с природой, и это компенсировало мне отсутствие комфорта и цивилизации.
Какое-то время я была единственной девочкой на улице и, воленс-ноленс, дружила только с мальчишками. Мы были малышней, детсадовцами, но, как кошки "ходили, где вздумается", облазили все окрестности совхозного поселка, где и проистекала наша жизнь.
Потом квартиру пришлось менять: хозяин дома вернулся из тюрьмы, и надобность в квартирантах отпала. Родители нашли квартиру рядом с городским кладбищем, так что даже одна сторона усадьбы была ограничена кладбищенской территорией, но мы считали ее своей и всей уличной оравой вечно играли между могилами.
Комната у нас была хуже каморки папы Карло. Помещались в ней только две кровати, этажерка с книгами и кухонный шкафчик, служивший также столом. Горка чемоданов заменяла комод и туалетный столик для мамы. В дождливые дни керосинка въезжала в комнату, ею обогревались, на ней бабушка готовила еду и грела воду, когда это было необходимо. В хорошую погоду вся домашняя работа делалась во дворе.
Погожие дни в Батуми - это нонсенс. Паустовский в повести " Бросок на юг" пишет, что французские моряки называли Батуми " писсуар де Мэр Нуар " - " писсуар Черного моря ". Но если дожди случались летом, на них просто переставали обращать внимание, а зимой все-таки становилось холодно, сыро и неуютно. Приходилось вносить керосинку в дом.
Эта комната была замечательна еще и тем, что в трех метрах от нашей двери была дверь хлева, в котором жила рыжая корова хозяев. Однажды она меня боднула, когда я нечаянно оказалась на ее пути. Все закончилось хорошо - я поревела, но осталась цела.
Потом мы переехали на другой конец этого дома, и зеленые мухи, наконец, перестали нас третировать.
Вскоре после этого я пошла в школу. Какое-то время после уроков я приходила к маме в контору Военторга, где она работала секретарем управляющего, и делала уроки в кабинете заместителя управляющего, а потом гуляла по живописным окрестностям: ходила на Морвокзал, глазела на море, чаек, теплоходы...Однажды белый красавец теплоход " Россия " ( потом писали, что это был трофей Отечественной войны ) привез целую толпу роскошно одетых иностранцев, говоривших на армянском языке. Это репатриировались потомки армян, бежавших, в свое время, от турецкого геноцида.
Так что слово это - " репатриация " знакомо мне чуть ли не с пеленок. Зачем-то бог познакомил меня с этим словом так рано - значит ли это, что моя эмиграция была предопределена еще до моего рождения?
Весь город недоумевал, за каким эти идиоты вернулись? Судя по их внешнему виду, загнивание капитализма курировали гениальные художники-оформители. Ходил тогда такой анекдот: да, капитализм гниет,но как он при этом красиво выглядит и вкусно пахнет!
Школы не справлялись с растущими потоками учеников, и я стала учиться во вторую смену, которая заканчивалась позже, чем мамин рабочий день. Уроки я теперь делала утром и дома. Времени на детскую жизнь не оставалось совершенно: с утра - уроки, потом дорога в город, в школу, потом уроки в школе и обратная дорога, а часа через полтора - спать.
Возникла проблема письменного стола, для которого в нашей халупе просто не было места. Выход нашла бабушка - мой неизменный ангел-хранитель. На кровать она положила большой лист фанеры, я села перед ним на низкую табуреточку - и проблема была решена.
Но все равно жить так было невозможно. В мокрые холодные дни, когда нельзя было играть или читать ( чем я занималась гораздо чаще, чем играми) на улице, я проводила, забравшись с ногами на бабушкину постель и, закутавшись в старинный шарф из кенгуровой шерсти, читала и перечитывала книги, в которых у меня никогда недостатка не было.Образ жизни создает характер - " бытие определяет сознание". Я не умела играть с игрушками, потому что в доме не было для них места, я знала только то, что называется " подвижными играми" - в результате стала спортсменкой и получила разряды по нескольким видам спорта, я не умею долго сидеть на стуле, предпочитая забраться с ногами на диван или кресло и ненавижу вторые смены, считая, что вечером полагается отдыхать, а работать нужно с утра.
Каждый год ездили мы с бабушкой в Москву, и однажды она там опустила письмо для маршала Малиновскго в почтовый ящик минобороны.
Насколько я помню, в письме она написала, что дом в Киеве был разбомблен, что муж и сын погибли на фронте, что внучка была при смерти и пришлось везти ее на юг для спасения ее жизни, что дочь - мать девочки - больна, а еще ведь есть сын-подросток , и что делать в такой ситуации, когда дочь работает в военной организации, а жить негде.
Через полгода мы получили половину финского дома в военном городке батальона связи и летного полка, только что выведенного из ГДР в рамках одностороннего сокращения рядов Советской армии.
Этот случай навел взрослых на мысль, что письма проходят проверку и что из республики не выпускают письма, адресованные в московские инстанции.
Мы не раз еще с бабушкой возили в Москву разные прошения разных людей и потому я знала, где находится приемная Верховного Совета, где - то или иное министерство. Советский человек, не имея сил перепрыгнуть через закон, научился его объезжать на кривой козе, как и полагается делать, если сам закон - кривой.

КУБА - ЛЮБОВЬ МОЯ. Глава 4.

Бабушка сказала: " Хрущев приезжает ".
Она любила его. Работала в молодости у него в ночном секретариате, потому что у Сталина была бессонница, и по всей стране начальство сидело по ночам в своих кабинетах.
Город лицемерно наводил марафет перед приездом главного ниспровергателя главного кумира. Со времени двадцатого съезда прошло уже несколько лет, но Грузия так и не смогла простить Хрущу - как его здесь называли - обиды. И ведь что странно: Сталин от своей национальности открещивался, ни за что не хотел быть грузином, родная его земля претерпела от него не меньше, чем весь Союз, а земляки все равно его уважали, и не было в Грузии автобуса и грузовика, чья кабина не была бы украшена портретом этого манкурта.
В Батуми при входе на приморский бульвар стоял огромный памятник ему, который однажды ночью таинственным образом исчез, уступив место миленькому цветничку. Но это было сделано только для вида, потому что мелкие и не такие заметные памятники и памятнички благополучно остались на своих местах, как, например, небольшой бронзовый памятник в саду гостиницы " Интурист". Таким образом, хитрые грузины и распоряжение центра выполнили, и весь мир оповестили, как именно они относятся к этому распоряжению. В убранстве магазинных витрин перед революционными праздниками тоже обязательно присутствовал бюст отца народов - белый гипсовый или крашеный серебрянкой.
И тут случился визит Хруща...
Вот как мы, дети, могли не знать и не слышать взрослых разговоров на политические темы? Квартирный вопрос - квартирным вопросом, но если в витрине магазина стоит статуя, которую, вроде бы, запретили выставлять, да еще и в окружении сияющих лампочек, то, естественно, дети начинали приставать к родителям за разъяснениями столь загадочного явления. Недреманное око центра оказалось все-таки менее всевидящим, чем был, в свое время, вечно не спящий вождь, и потому на Кавказе кое-какая свобода слова имела место быть, а потому мы росли без идеологии в мозгах, как ни пытались нам ее туда внедрить...
Все-таки родителей мы любили больше школы и верить предпочитали им.
Но так или иначе, а Хрущ приезжал, и уже стало известно, что командир батальона связи майор Уманец должен обеспечить явку на встречу главы государства какого-то количества людей.
Бабушка сказала: " Я поехать не могу, с кем я Кольку оставлю, а ты поезжай, хоть увидишь его живьем." Я поехала.
Повезли народ на крытом грузовике многофункционального назначения. В учебное время с утра он отвозил нас в школу.
Потом он возил солдат - на стрельбище или по другим каким надобностям, привозил нас домой после уроков, возил батальонных дам в цирк и на концерты, когда женсовет устраивал культпоход.
И вот теперь вез нас на встречу главного лица страны.
В Батуми есть площадь, которая в те времена, как и тысячи подобных ей площадей, носила, конечно же, имя Ленина. Памятник ему на ней тоже наличествовал, а как же! Возле этого памятника меня принимали в пионеры. Напротив памятника на другой стороне площади стоял уродливый, выкрашенный розовой краской, с пузатыми белыми колоннами Клуб моряков. Теперь его уже нет, а стоит там, непонятно с какой радости, жилой точечный дом, еще более уродливый, обыкновенный панельный урод, который абсолютно не вписывается в абрис площади и торчит гнилым зубом, весь в ржавых потеках от постоянной батумской сырости.Но тогда его еще не было.
Огромная толпа роилась на площади, клубилась, галдела и ждала. Встреча была назначена на утро, все пришли вовремя, лишь главное действующее лицо задерживалось, да и то сказать, начальство никогда не опаздывает, оно, вот именно, задерживается.
Не один раз в жизни приходилось мне участвовать в подобных встречах, и навсегда осталось загадкой, для чего организаторы сгоняли людей в места встреч задолго до реального времени. Истомленные и раздраженные тупым ожиданием, люди гораздо менее артистично изображали неземную радость от появления на горизонте того или иного деятеля. Только космонавтов встречали, искренне радуясь, а я, например, всегда была злыдней и возненавидела лютой ненавистью несчастного Тодора Живкова - когдатошнего хозяина Болгарии - за то, что он имел наглость припереться в Москву, аккурат, в день моего рождения, да на пять часов позже, так что гостям я смогла предложить только бутерброды и испорченное настроение.
Хрущ запаздывал, и толпа принялась развлекаться. Дети перезнакомились и началась беготня - ловитки, третий лишний и даже прятки. Все уже были голодны, и продавцы пирожков и мороженого имели бешеный успех. Наши соседи, которые обещали бабушке присмотреть за мной, купили и мне пару пирожков с рисом, которые показались мне необыкновенно вкусными, хотя в обычной жизни я рис в рот не брала.
Как там, у Булгакова? Шел пятый час казни...
Вдруг по площади промчалась милицейская машина, за ней мотоцикл, целая вереница автомобилей, небольшая пауза - и показался кортеж. В центре его медленно полз огромный открытый ЗИС, а в нем стоял толстый лысый человек в летнем чесучовом костюме и вышитой украинской рубахе.
О, чесуча! Когда-нибудь я расскажу о тебе - ты этого заслуживаешь.
Человек этот поднял руку и слегка помахивал ею.
Толпа заревела и качнулась вперед. Люди сошли с ума. Они лезли друг на друга, кричали, визжали, размахивали руками. Кто-то поднял меня на руки, чтобы мне было видно - я так и не знаю, кто это был. Я тоже орала что-то вместе со всеми, но вдруг мне стало как-то неловко, я замолчала, а когда меня опустили на землю, отошла в сторону и стала смотреть на толпу.
Орущая, беснующаяся толпа страшное зрелище, даже если она беснуется от радости. У людей в глазах стояли слезы, какая-то женщина рыдала в голос, кто-то потерял туфлю и прыгал на одной ноге, но кричать не переставал.
Особенно поразила меня одна старуха - то ли гречанка, то ли армянка. Она была в драном ситцевом халате и фартуке - видно прибежала прямо из кухни. У нее была классическая внешность Бабы-Яги: нос крючком вниз, подбородок - крючком вверх, полуседые распатланные волосы развевались космами на ветру ( день был пасмурный, и несколько раз принимался идти дождь). Она тянула вперед и вверх жилистые темные руки с кривыми пальцами и, молитвенно глядя перед собой, что-то тянула слабым голосом, может быть даже, и молилась...
Мне было нехорошо. Я устала, хотелось есть. Хотелось тишины и чтобы вокруг никого не было. На обратном пути я села к окошку - ко всем спиной - и промолчала всю дорогу.
" Ну, какие впечатления? " - спросила бабушка.
" Они так кричали, как будто он - бог, " - устало ответила я, и бабушка посмотрела на меня с некоторым страхом. Я частенько ловила на себе этот ее взгляд после какого-нибудь своего высказывания.
Больше о Хруще разговоров не было. На обед, в виде сюрприза, был мясной суп с перловкой - чуть ли не единственный, который я ела не из-под палки. Молча пообедали, и я легла , что само по себе, было удивительно: если я не делала уроки, не читала и не рисовала, я бегала - не было у меня потребности валяться. Но, видно, тяжел для меня оказался этот день.
Больше об этом событии в нашем доме не вспоминали, а я для себя решила, что не понимаю, почему взрослые обязательно должны любить какого-то незнакомого чужого человека, только потому что он начальник.
И я дала себе обещание, что у меня такой глупой любви не будет никогда.
Это было в Батуми. А спустя какое-то время, я пыталаь заснуть в Сумгаите после другой поездки, мистическим образом оказавшейся связанной с Хрущем.
Только черный ЗИС превратился в серую " Волгу " , да не седые космы старухи полоскались по ветру, а газета с портретами трепыхалась, и не вопли восторга раздавались, а радостная песня и хохот.
Спи. Спи. Хрущика сняли. Брежнев вместо него.

КУБА - ЛЮБОВЬ МОЯ. Глава5.

Школу я окончила с медалью.Я запланировала это еще в пятилетнем возрасте. Медаль предполагалась золотая. Планы свои я строила не без участия взрослых - то и дело бабушка говорила, что я окончу школу с золотой медалью, буду учиться на журфаке МГУ и стану журналистом-международником. Я так поверила в эту сказку про советскую Золушку, что стала работать над ее воплощением в жизнь. Но планов моих громадье потерпело фиаско. Жизнь не замедлила вмешаться в мои действия, причем использовала мою любимую учительницу, на которую я, мистическим образом, была похожа даже внешне и которую называла и считала своей духовной матерью. " Мама " влепила мне четыре за выпускное сочинение, причем по абсолютно вздорному поводу.
Надо сказать, что ограничений в нашей детской жизни было чрезмерное количество. Одним из них был цвет чернил, который допускался в школе. Только фиолетовые чернила могли подтвердить, что я пишу лучшие сочинения в истории школы и в городе и что бог наградил меня врожденной грамотностью. За безукоризненный текст, написанный чернилами крамольного цвета, ставили заниженную, как при наличии ошибок, отметку. Сами взрослые, видно желая доказать себе и окружающим, что они уже, в самом деле, взрослые, и диктат школы на них больше не распространяется, писали чернилами самых фривольных расцветок, которые только могли найти. Это меня и погубило.
Дело в том, что моей мечтой была китайская авторучка с золотым пером. Ручки эти были писком тогдашней моды, стоили, по тогдашним меркам, дорого, - десятую часть минимальной зарплаты - и были для меня недосягаемой мечтой.
А у тетки моей такая ручка была! И тетушка, желая помочь мне получить пятерку, которая мною все равно уже была заработана годами каторжного труда на ниве получения знаний, принесла мне свою ручку, но посоветовала вымыть ее, как следует. Тетушка тоже вовсю доказывала свою взрослость и фиолетовыми чернилами не пользовалась категорически.
Вечер перед экзаменом прошел у меня весьма увлекательно и насыщенно: я эту проклятую ручку отмывала от разноцветных наслоений. На срезе они, наверное, выглядели, как обнажение осадочных пород. Я извела десятки литров горячей воды, мыло и соду, и ручка начала писать фиолетово.
Сочинение было написано. Но свою законную пятерку я за него не получила, а получила ненавистную четверку, которую я и за отметку-то никогда не считала, так как, по моему мнению, получать приличному человеку полагалось только пятерки, а работа, сделанная на четыре - это халтура и пораженчество.
Оценку мне снизили - правильно, Сигизмунд! - за цвет чернил. Бог ее знает, эту дурную ручку, что ей пришло в золотую голову, только на экзамене она стала писать синим цветом, а я в творческом экстазе этого не заметила.
Удар мне был нанесен сокрушительный! Выпускные экзамены только-только начались, медаль была необходима, как воздух, в конце-концов, я всю свою недолгую жизнь шла к золотой медали, и вдруг такое - на основном письменном экзамене так срезаться! И за что?! Учительница моя сама понимала, что получилась неловкость, и фальшиво- бодро успокаивала меня тем, что я ведь все равно раздумала идти на журфак, а в техническом вузе отметка по русскому не имеет значения. Она заискивала передо мной при этом!
Как я могла ей объяснить, что медаль для меня была не только гарантией поступления в вуз, но - прежде всего - наградой за труд и упорство, признание моих человеческих качеств и оценка моего интеллекта, который я сама себе выстроила, как выстроила и всю себя? Это была моя Нобелевская премия за выживание в невозможных условиях, и она уплывала от меня, и не по моей вине, а потому что меня предал самый уважаемый мной человек . Предательство ее было таким наивно-открытым, настолько его не пытались замаскировать каким-нибудь красивым словесным камуфляжем, что я только смотрела молча, как она егозит, и не могла ни ответить, ни заплакать, ни убить себя.
Нет, я не слишком хвастаюсь своим умом. Я была очень умной девочкой. Даже те взрослые, которые понимали, что перед ними умный ребенок, не понимали - насколько.
Мне сразу стало ясно, что двигало моей названной матерью.
В те времена была принята практика перепроверки медальных письменных работ в Министерстве Просвещения. Касалось это только союзных республик: школам России доверяли больше. Особенно придирчиво перепроверяли учителей в Закавказье: ведь если даже диплом врача можно было купить, то какие проблемы могли возникнуть с выдачей медали не умеющему читать, но имеющему богатого и влиятельного отца, выпускнику? Вот и отправлялись работы сначала в ГорОНО, а потом в Баку, в министерство. Причем, понизить оценку в министерстве могли, а повысить - нет.
Если школу ловили на завышеннии оценок, мало не было никому. Вот моя гуру и струсила, вот и решила подстраховаться, не задумываясь ни на секунду, какие последствия это может иметь для меня.
А может быть, я не права? Может быть, она мучилась, прежде чем решилась дать мне оплеуху? Ведь понять, конечно, можно. Даже мы еще не были очень уж смелыми, а поколение наших родителей было напугано так, что все жили со страхом в копчике даже тогда, когда схоронили зверя, вселившего в них этот страх.

Эта четверка что-то убила во мне. До нее я жила и училась с азартом охотника, от которого никогда не уходила дичь. Все было так ясно и просто: я буду бешено учиться, становиться все умнее и профессиональнее, и в один прекрасный день прочту Нобелевскую лекцию. Наивно? Но ведь это внушали мне с детства - учись, честно работай - и получишь все. Не могла я не быть наивной: книжность моя тоже работала на это представление о жизни.
А жизнь оказалась дамой со своеобразным чувством юмора! И я поняла, что, в действительности, мы ничего не добиваемся, не зарабатываем и не заслуживаем. Мы только получаем. Если мы будем вести себя правильно, то нам что-нибудь дадут,..если захотят дать.
Что-то сломалось во мне. И не нужно говорить, что я оказалась слабой духом. Бывают потери, при которых никакая сила духа не помогает.
Я потеряла веру в ценность труда, ума и целеустремленности.Ужасно, что лишила меня этой веры, этой невинности, именно учительница литературы, которая на своих уроках внушала нам эту веру. Разве этого не достаточно, чтобы дрогнуть? Я - дрогнула.
Моих родителей поведение литераторши взбесило. Они всегда без восторга относились к нашей дружбе - ревновали, я думаю. То, что она натворила, только утвердило их в дурном к ней отношении.
Но истинную ярость они испытали, когда стало известно, что в минпросе поведением школы остались недовольны. " Что за глупые придирки, - якобы, сказали там, - вы зарубили талантливой девочке золотую медаль". Этот выговор получил огласку, потому что один из бывших учителей нашей школы работал тогда уже в минпросе, был не согласен с оценкой и даже поссорился из-за нее с моей учительницей, хотя были они давними и близкими друзьями. Он пытался склонить министерство к нарушению инструкции, но его " не поняли ".
Пощечина, полученная мною, была тем унизительнее, что к финишу вышла еще одна девчонка из моего класса, и ее работу тоже рассматривали в министерстве.
Сам факт, что девица эта оказалась в числе претендентов на медаль, не делал чести советской педагогике. Эта моя одноклассница была фантастической дурой и не менее фантастической зубрилой. Она умудрялась выучивать все уроки наизусть! В нашем классе был вид спорта: следить по учебнику за ее ответом. Она молотила текст слово в слово, осечки не было ни разу. Конечно, такая память - феномен в своем роде, но умного человека, интеллектуала, ученого делает не память, вернее, не только память, не только способность удерживать в голове огромное количество информации. Есть некая неуловимая субстанция, отличающая просто способного человека от человека талантливого. В этой девочке не было даже субстанции способностей. Учителя кривились и морщились, скрипели и кряхтели, но вынуждены были ставить ей пятерки. Та же литераторша, оправдываясь за поставленную зубрилке пятерку, говорила: " А что можно сделать? Она выучила наизусть учебник и написала это в сочинении! За что снижать отметку? ГорОНО не поймет! " Я была унижена дважды: мою работу не только оценили не по достоинству, но - ниже, чем заведомую халтуру. Пощечина стала плевком в лицо.
Надо ли говорить, что я по школьным учебникам не училась с девятого класса. Я даже не знала, что в них написано. К концу учебного года страницы оставались склеенными. В ход шли учебники для вузов и разные дефицитные пособия, за которыми приходилось долго гоняться и конспектировать, чтобы передать дальше, а самой учиться по конспектам. Все мои друзья учились так же. Все были умными и развитыми, все " шли на медаль ", как тогда говорили, и вот все срезались, кроме этого недоразумения.
В министерстве ее сочинение вызвало раздражение. " Почему школа, не уважая занятость работников министерства в период выпускных экзаменов, недостаточно серьезно провела отбор кандидатов на получение медали? Нет ли здесь протекционизма?"
Школу заподозрили в том, от чего она пыталась откреститься, опуская меня. Но бог все видит и периодически наказывает! За что боролись - на то и напоролись. Зубрилке снизили оценку, ей поставили три. Медаль, таким образом, получила одна я. Серебряную. Второй сорт.
Радости не было. Ничего не было. Было пусто.
Мое новое понимание жизни получило подтверждение. Я не уважала зубрилку. Но я знала, что такое учеба, какой это каторжный труд, и ее способность к такому труду вызывала невольное уважение. А с ней поступили не лучше, чем со мной: все десять школьных лет давали то, что она, может быть, и не заработала, приучили к неверной самооценке, внушили надежды, а потом, разом, эти надежды отняли. Мы ничего не добиваемся, ничего не зарабатываем - мы получаем то, что нам соизволят дать. Но соизволяли так редко!
Нужно ли удивляться, что толпы талантливых людей в Союзе даже не пытались ничего сделать в этой жизни?


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...