leon_orr

1963

18 января, пятница. С интересом читаю протоколы и стенограммы десятого съезда РКП(б) с участием Ленина, Троцкого и других. Удивительное было время, удивительные люди! После дискуссии, затеянной Троцким, фактически антипартийной, Троцкого же съезд избирает членом ЦК. А в нынешние времена? Интересно выступление Затонского по докладу Сталина о национальном вопросе. Говорит умно и не слишком учтиво.

И я вспомнил историю, рассказанную Радзинским. Ее можно озаглавить “Поезд Киев–Москва”. У Затонского был друг, директор киевской киностудии Орелович, в прошлом чекист. Затонский тогда был наркомом внутренних дел Украины. Однажды вызвал его Сталин и сказал, что на Дальнем Востоке сложилась неблагоприятная в политическом отношении обстановка и что он посылает туда Затонского с правом без суда и следствия арестовывать и расстреливать врагов советской власти. Но поскольку Затонский вряд ли сможет справиться с этой работой один, то Сталин предложил ему подобрать кадры из надежных, проверенных, своих людей. Затонский поручение выполнил. И вот настал день, когда на перроне Киевского вокзала гремела музыка, были цветы, вино – пышные проводы Затонского и ста пятидесяти его верных чекистов, среди них был и Орелович. Поезд отошел от вокзала в Киеве. Когда поезд пришел в Москву, в нем не было ни Затонского, ни ста пятидесяти его соратников. Все они были взяты в дороге. Сталину нужно было изолировать, ликвидировать не одного человека, а весь узел. След Ореловича семья его до сих пор не может найти.

20 января, воскресенье. В редакцию журнала пришло письмо от Славы Македонского, писателя, работавшего в Темир-Тау, – в Болгарии вышли “Снега метельные”, в библиотеке ему сказали, что эта книжка не залеживается на полке. И про польский перевод я узнал случайно, и про болгарский. Гонорара они не платят, так хотя бы сообщали автору о переводах! Написал в Иностранную комиссию СП в Москву и попросил помочь получить болгарский экземпляр.

Переделкино, Дом творчества, 1 декабря, воскресенье. Все-таки не смог бы жить в Переделкине. Какая-то здесь особенная, трагическая тишина. Может быть, от тяжелых воспоминаний. Студенты здесь дико пили, как будто перед концом света, кончали жизнь самоубийством. Один утопился в пруду. Здесь застрелился Фадеев, здесь умер Пастернак. И тишина глухая, гнетущая тишина, высокие мертвые заборы, неподвижность. Раньше казалось, что все это способствует творчеству, а теперь вижу, что ни один из моих сокурсников по Литинституту так и не появился в литературе. Ни один! Закончили – и пропали. В прошлом были надежды на будущее. Будущее пришло, и кроме диплома об окончании ничего нет.

Был у Домбровского на Большом Сухаревском, дом 15, кв. 30. Взял ему бутылку водки и кету на закуску. Он весь вечер изумлялся, почему же я не пью, такого раньше не случалось. Прощаясь, обрадованно догадался: “А-а, у тебя триппер! На конец поймал!”
Пока пил, жизнь скатывалась с меня, как дождь с плаща, как вода с гуся; а бросил, сразу обступила со всех сторон, как сухую промокашку, влага. Я впитываю, а ее много, и она тяжелая, бесконечная, не иссушаемая.

Начало здесь.

Один абзац я выделила потому, что в нем идет речь о моем деде - Ореловиче Соломоне Лазаревиче.