leon_orr

Замуж я вышла после первого курса, а после второго уже сильно ждала своего первенца, точно зная, что будет мальчик.
Поэтому студенческая жизнь моя была разбита на две неравнозначные части: в течение учебного года я была нормальной студенткой, ходила на "скачки", как у нас назывались танцы, сдавала "тысячи" и "курсовики", а летом превращалась в домохозяйку.
Я ни разу не поработала в стройотряде, не ездила в институтский оздоровительный лагерь в Алуште - я ехала к своему маленькому сыну исполнять материнский долг.

Институт был благополучно окончен, семья, наконец, воссоединилась в Питере, и дислокация поменялась: зимой я была домохозяйкой и инженером ( а через три года - учительницей), а летом - тоже домохозяйкой, но отдыхающей, как это ни парадоксально. Отдыхала я по одному и тому же адресу - у родителей, которые бесплатно жили у южного моря, и было бы чистым идиотизмом не воспользоваться этим.
Тем более, что сын питерскими зимами болел, как бы сейчас написали, непадеццки, и потому лето необходимо было потратить на его оздоровление.
Что ж, тратила. И ни разу не подумала о том, как неплохо было бы отдохнуть одной в каком-нибудь таком месте, где не пришлось бы вставать в половине шестого утра, чтобы в шесть с четвертью уже выйти на пляж, и оздоровлять там ребенка до половины одиннадцатого - до наступления жары.
А потом - все, как у всех: базар, уборка, стирка...ну, вы все сами это знаете.

Через некоторое время на свет божий явилась дочь, поездки на юга стали вдвойне необходимыми, но мысль о самостоятельном отдыхе не посещала меня и тогда.

Живешь - до всего доживешь. Дожила и я.
Однажды в учительской на доске объявлений появился список профсоюзных путевок. Меня он точно не касался, и прочла я его чисто машинально, но перечитывала уже совершенно осознано: в нем мелькнуло знакомое слово "Цихисдзири".

Для непосвященных: детство мое прошло в Батуми, этой жемчужине Черноморского побережья Кавказа, а Цихисдзири - курорт в получасе езды от Батуми в сторону России.

Путевка стоила всего-навсего двенадцать рублей на две недели, и с этой вестью я пришла домой.
Муж повел себя истинно любящим мужем: он твердо мне сказал, чтобы я завтра же шла за этой путевкой, а он останется с детьми.
Я пыталась слабо возразить, но у него был убийственный аргумент: " Ты всю жизнь мечтаешь побывать в Батуми, - сказал мне он, - так воспользуйся случаем - он прямо в руки к тебе идет".
Не исключено, что слова были сказаны другие, но смысл я передаю точно.

И я пошла за путевкой.
Действительность оказалась еще прекраснее: путевка была не на двенадцать дней, а на двадцать четыре - все за те же смешные деньги.
Я честно хотела взять с собой дочку, но профсоюзная дама, оформлявшая мои документы, наврала мне, что туда с детьми не пускают ( это я, уже приехав в дом отдыха, узнала, что она мне наврала. "Езжайте и отдыхайте сама, - приказным тоном заявила эта добрая женщина, - а папа пусть сам детей попасет, ему это будет полезно").
И наступил день, когда я дневным сидячим поездом уехала в Москву, чтобы там сесть на самолет до Батуми.

Перелет в Батуми через Киев я не помню, я была в тумане.
Совершенно невероятным казалось, что вот, через три-четыре часа я выйду из самолета на тот самый аэродром, где часто гуляла девочкой: мы жили недалеко от аэропорта, и я часто ходила туда, посмотреть на цивилизацию и помечтать, как я однажды тоже куда-нибудь полечу. Кроме того, там росли кусты, которые цвели очень ароматными белыми цветами, и я собирала огромные букеты из их веток. Почему-то никто ни разу меня не поймал за этим антиобщественным занятием, и вообще, вся территория аэропорта выглядела безлюдной, чистой и тихой.

И вот, действительно, я вышла из самолета, получила багаж и оказалась в своем детстве, где даже автобус, который должен был развезти
прибывших для отдыха северян по их санаториям, турбазам и домам отдыха, был из моего детства: я такие называла "с носиком" - они имели форму башмака, и ползали по Закавказью чуть ли не до девяностых годов прошлого столетия.
А все и происходило в прошлом столетии - произношу слова эти вслух, пробую их на вкус, и мороз идет по коже: как давно это было!

День был пасмурный, ночью, явно, шел дождь, на асфальте блестели лужи, а воздух был таким, что я в первый момент даже опьянела слегка.
Последние пару месяцев в Питере я начала опасаться, что заболеваю астмой - настолько мне нечем было дышать в этой огромной, пропитанной гнилостными миазмами, болотистой клоаке. Собственно, я потому и решилась уехать куда-то без детей, что мне необходимо было прочистить легкие и надышаться вволю, а в Сумгаите, этом "флагмане отечественной химии", где жили родители, с воздухом для дыхания, как и в Питере, наблюдались некоторые затруднения.

Потом мы ехали в дребезжащем и воняющем бензином автобусе, я глазела по сторонам и не узнавала одни части города, но вспоминала другие, а потом дорогу окружили чайные плантации, по которым ходили коровы - объедали в междурядьях траву. Девочка лет шести, сидевшая через проход от меня, громко спросила у папы, что это за кусты и почему коровы их едят.
"Чайные кусты, - ответил веселый папа, - коровы их едят, а потом доятся чаем с молоком"
Весь автобус хохотал радостно, а там я уже и приехала.

Дом отдыха, в который я попала, оказался теми самыми знаменитыми генеральскими дачами, которые Булгаков упоминает в "Мастере и Маргарите" - уже из-за одного этого стоило приехать сюда.

Дач было четыре: деревянные двухэтажные терема, выстроенные в подмосковном дачном стиле - мезонины, балкончики, деревянное кружево по фронтону, башенки. Все они были выкрашены в голубой цвет и изрядно полиняли, но понравились мне чрезвычайно, и уже скоро я распаковывала свои вещи в комнате на троих, где мне досталась кровать с продавленной сеткой, что не имело никакого значения: ведь дом был окружен пальмами, азалиями, лаврами и прочей сумасшедшей растительностью, память о которой жила во мне всю мою жизнь.

Кроме деревянных дач, на территории дома отдыха был выстроен огромный бетонный корпус - столовая, библиотека-кинозал, телевизионная комната и медсанчасть. Имелась и танцплощадка - но разве это было главным?!

Самым главным было море под обрывом, сосны со стволами, увитыми плющом, огромные магнолии - метров по тридцать высотой, не меньше. Кстати, сосны были им под стать.
Семь родников с потрясающе чистой и вкусной холодной водой окружали мое временное жилище, дрозды пели на лавре, под которым я любила читать, а воздуха было столько, что его хватило бы на оздоровление половины населения земного шара, если бы только оно не валяло дурака, не тратило бы свою жизнь на глупости вроде казино и баров, а приехало бы и дышало, дышало, дышало этим настоем из запаха морской соли, лавра, камфары, разогретой ежевики и цветочного буйства.

Кормили ужасно. Украдено было все, что только можно было украсть. Директор украл бы все, да нельзя было: хоть что-нибудь должно же было лежать в наших тарелках, когда мы приходили в столовую!
Народ злился, скандалил, собирал коалицию, чтобы написать жалобу куда-то "наверх" - все это прошло мимо моего сознания.
Я дышала, купалась в море, в меру бывала на солнце, пила воду из родников, интуитивно чувствуя, что она очень должна способствовать очищению организма от скверны большого города, ездила в Батуми для прогулок "по местам боевой славы", собирала на пляже красивые камни - и больше мне ничего нужно не было.
Да, еще плясала ежевечерне на танцплощадке в порядке физической нагрузки.

И я все время улыбалась. Я засыпала с улыбкой, просыпалась с улыбкой, кажется, и спала с улыбкой тоже.
И только в последний вечер перед отъездом домой я плакала, глядя на пальмы, освещенные луной и от того казавшиеся вырезанными из темной жести. В одной из них сидела древесная лягушка и своим стрекотом подогревало мое горе и нежелание расставаться с детством вторично - и уже навсегда.

Я вернулась в Питер, привезла с собой запах моря, щедрого юга, тепла и радости, и долго еще знакомые говорили мне при встрече, что я выгляжу, как спелый персик, а потом все закончилось: загар сошел, улыбку смыл питерский холодный дождь, запахи выветрились - начались будни.

Но я никогда не забуду, как счастлива была я в дешевом паршивом обкраденном советском доме отдыха, потому что природа, в которой его сообразили разместить, была превыше всех человеческих гадостей, и только она одна могла задеть - и задела! - и врачевать мою душу, истомившуюся за долгие годы среди сырых и вонючих каменных стен безумного города, выстроенного на болоте, словно для погибели всех его жителей.
Но я спаслась.