leon_orr

Курникова вызвали к начальнику АХЧ, и тот попросил его освободить комнату в общежитии. Собственно, молодожены были готовы к такому повороту дела, но даже и не подумали, что можно было бы поселиться в одной квартире с Людмилой. Они и их друзья искали съемную квартиру или, хотя бы, комнату и наконец нашли.

Квартира принадлежала бездетной семье геологов. Жили они с бабушкой мужа, часто уезжали в экспедиции и всегда очень нервничали, оставляя старушку в одиночестве, хотя она была еще вполне бодрая и деятельная.
Интересы хозяев квартиры и Курниковых сошлись к общему удовольствию, и молодые переехали в старый двухэтажный деревянный дом на кирпичном фундаменте. Дом этот был построен в незапамятные времена, но был еще крепок, а главным его достоинством было расположение в районе, о котором городское начальство позабыло.

Район исправно снабжался водой и электричеством, мусор вывозили аккуратно, даже работали дворники, но удивляло, что начавшееся интенсивное строительство, из-за которого исчезали с лица земли гораздо более крупные старые районы, никак не задевало этот оазис, окруженный подъемными кранами и новыми многоэтажками.

Шум большого города долетал сюда, уже сильно ослабленным, в виде неясной звуковой тени, никак не нарушая покоя обитателей старого особнячка. Комнаты в доме были теплыми, дров и угля геологи запасли достаточно, в небольшой комнатке на первом этаже они даже поставили водяной котел и устроили ванную комнату — в общем, трудно было бы желать лучшего жилья для измученной скитаниями по больницам Фани и жаждущего спокойной и устоявшейся жизни Курникова.

Первое время они были так поглощены друг другом, что почти не отреагировали на произошедшие в стране перемены. Лишь летом до них дошел смысл события, и они, как и вся страна, прониклись надеждами, что жизнь сменит кожу и предстанет перед людьми в своем первозданном чистом виде, какой она имеет, если люди не оскверняют и не пачкают ее своими грязными помыслами и их свершениями.

Бабушка хозяина была крепкой старухой. Она сразу взяла Фаню под свое крыло и стала обучать ее всему, что умела сама: готовить, правильно мыть полы ( хотя Курников и запрещал Фане делать это, боясь, что ей навредит тяжелая работа), вязать и шить.

Фаня оказалась способной ученицей во всем, кроме готовки. Она не могла понять, что вкусно, а что нет Все ее существо было голодно. Голод въелся в ее кровь и мозг, даже когда она не могла уже съесть ни крошки, тело ее вопило о голоде, поэтому вся еда казалась ей вкусной, и Курников чуть не начинал рыдать, когда она вдруг остолбеневала перед витринами и прилавками продовольственных магазинов, тараща свои глазища на кубы масла, круги и головы сыра, усеченные бревнышки колбас и связки сосисок. Сырые продукты ее увлекали меньше: она в них не видела еду.

Особенно ее привлекали кондитерские магазины, в них она могла часами рассматривать конфетные фантики и обертки шоколадных плиток. Вкусы у нее при этом были самые детские: больше всего она любила ириски, леденцы, пастилу и халву — все эти лакомства, которые дети предпочитают другим, более затейливым сластям. Всегда у нее в кармане лежала круглая жестяная коробочка с монпасье, из которой она то и дело вынимала две-три конфетки и долго сосредоточенно сосала их, не позволяя себе разгрызть хоть одну, словно боялась, что это уже последняя сладость в жизни, которой ей позволено насладиться, а потому следовало не потерять ни атома из нее, извлечь из конфеты все, что она могла дать, продлить наслаждение, удержать сладостный вкус во рту подольше.

Ела она при этом очень мало: организм не принимал больших порций пищи, и весь ее гастрономический пыл был направлен лишь на удовлетворение подсознательного голода, наследия концлагеря.

После месяца их питания обедами из столовой хозяйка предложила свои услуги, и Курниковы с радостью приняли ее предложение.

Зато у Фани оказались золотые руки, и она очень быстро научилась шить и вязать. У хозяйки была швейная машина «Зингер», и, вернувшись вечером из университета, Курников еще с улицы слышал ее стрекот, который стал для него знаком, что дома все в порядке.

Он и сам не замечал, что весь день думал с тревогой о том, как там Фаня дома одна и что лишь тогда успокаивался, когда сквозь светящееся оранжевым мягким светом окно до него доносился этот стрекот, звучавший в этот миг лучше всякой музыки.

Вещи, которые шила себе и ему Фаня, произвели впечатление на всех их друзей и знакомых, и они стали просить Фаню шить и вязать и для них тоже. Курников был категорически против, он хотел, чтобы Фаня пошла учиться, но она сказала, что учиться не может, что у нее начинаются головные боли и что профессия модельера ей вовсе не кажется хуже, чем другие.

Курников знал, что она перенесла несколько сотрясений мозга, да и голод сделал свое дело: Фаня страдала малокровием, которое не удавалось победить никакими ухищрениями — никаким усиленным питанием и витаминами. Врачи сказали, что, видимо, кроме сотрясений мозга, был перенесен и менингит и что серьезная нагрузка на мозг может быть просто опасна для Фани.
Так что Курникову пришлось сдаться.

Фаня не унывала. Она целыми днями сидела над машинкой, стояла с утюгом над гладильной доской или звенела спицами под свою любимую радиопередачу «Театр у микрофона».

Вдруг оказалось, что она неплохо зарабатывает и что существует целая очередь к ней, а заведующий самым шикарным ателье города даже приехал к ней с предложением работы.

Он просидел у Фани почти час — немыслимый факт, если вдуматься: ведь он был в городе очень важной персоной, держался накоротке с «отцами» города, и, что было еще важнее, - с их женами, поэтому его личный визит к безвестной портнихе-еврейке, жившей в древней халупе и шившей на не менее древнем «Зингере» возбудил суды и пересуды.

Фаня напоила его чаем, показала кое-какие свои разработки, он сделал ей несколько дельных замечаний, но от работы в ателье она отказалась, объяснив, что здоровье не позволяет ей надолго отлучаться из дома.
Заведующий хотел было пошутить, что, дескать, не гоже такой молоденькой и хорошенькой быть такой мнительной, но увидел на руке Фани синие цифры, сразу понял, в чем дело, и дальше разговаривал с ней уже только серьезно. Отличный оказался он мужик, умный и на фронте побывал. А что ателье заведовал, так был он из портновской семьи, помогал отцу и «дядьям» лет с семи и дело свое любил.

Поразмыслив, он сказал, что оформит Фаню надомницей.
- Вам так спокойнее будет — фининспектор не сможет прицепиться в случае чего, - сказал он Фане, - и мне выгода от этого: я вам буду заказы передавать, а то у нас перед праздниками такая запарка, вздохнуть не успеваем, даже я к машинке сажусь.
На том и порешили.

Курников только крутил головой и удивлялся деловой сметке жены. Если бы не война, не лагерь, не разрушенное здоровье, она могла бы горы свернуть — он часто думал об этом, но старался, чтобы Фаня не догадалась об этих его мыслях: она трепетно относилась к его настроениям и страшно огорчалась, если видела, что у него тяжело на душе.

Возвращение мужа домой было для Фани сигналом к окончанию рабочего дня. Она сворачивала свое ателье на дому, они ужинали, рассказывали друг другу, как прошел день, а потом или шли гулять, или в гости к кому-нибудь, или в кино. В плохую погоду оставались дома. Курников читал, работал над очередной статьей, а Фаня вязала, тихо пощелкивая спицами.

В один из таких вечеров раздался звонок в дверь. Было слышно, что бабушка открыла и разговаривает с пришедшим человеком, затем Курниковы услыхали шаги на лестнице, негромкий стук в дверь, но не успели они ответить, как дверь распахнулась, и в комнату вошла Людмила.

На улице лил дождь, а она была без зонта и промокла насквозь. С ее пальто на пол текла вода, было видно, что туфли тоже полны воды, а прическа развалилась, и волосы облепили лицо и шею.

- Мила, что с тобой?! - кинулся к ней Курников, - Что за вид, почему ты без зонта?!
- Павел, - зарыдала Людмила, - спаси меня, Павел! Я виновата перед тобой, но прости и спаси!
- От кого?! Подожди, давай-ка, разденемся, - и Курников стал снимать с сестры мокрое тяжелое пальто и раскисшие туфли, а Фаня уже несла носки из собачьей шерсти и обрезанные валенки, которые служили ей, вечно мерзнущей, домашними туфлями в холодное время года.
- Мила, пойдемте со мной, - сказала она негромко и повела Людмилу на первый этаж — в ванную комнату.
- Павлик, поставь чайник и приготовь что-нибудь горячее — борщ разогрей, что ли, - попросила она, вернувшись минут через пять. - Я ее в горячую ванну посадила, - ответила она на немой вопрос мужа.
- Да какой борщ, - вмешалась бабушка, - не сможет она борщ-то есть, я ей молочка сейчас вскипячу.
- Да, точно! А у нас мед есть! И, Павлик, осталась у нас водка или коньяк, может быть? Спирт у меня есть — растереть ее, - а вот выпить бы ей еще...
- Есть, есть, полбутылки армянского еще осталось.
- Ну, хорошо, накрой на стол.

Людмила покорно разрешила Фане растереть руки и ноги спиртом, выпила две рюмки коньяку, выпила молоко с медом и сидела теперь на диване, укутанная в стеганое одеяло. Лицо ее пылало, Курникову не нравился этот чрезмерный румянец, но он молчал до поры и слушал исповедь сестры.

- В загс идти ни за что не хочет, говорит, что это просто глупо в нашем возрасте, что никакая печать не удержит, если чувства кончатся...о ребенке даже заикаться запретил: старый он, дескать, покоя и тишины хочет, устал от жизни, а я норовлю обузу на него навесить, кандалы надеть... я пиявка и гнида — взобралась ему на шею, ноги свесила и еду да еще и пащенка своего хочу на него нагрузить...Это он о своем ребенке так — пащенок! - вскричала женщина, плача.
- Подожди, я не понял: ты ребенка ждешь? - удивился Курников, - Но каким образом, если муж твой не хочет?
- Да какой он муж?! Муж объелся груш! Не муж он, а ё..- и она сказала грубое слово, от которого покраснел даже Курников, а Фаня просто обомлела.

Курников был неприятно поражен: в их семье сквернословие всегда было под запретом, и он, прошедший войну мужик, никогда не опускался до грязной ругани; сестра, хоть и была не слишком умна, все получила хорошее воспитание и всегда старалась поддерживать имидж и репутацию «дамы», и брань в ее исполнении звучала особенно омерзительно.

- Ты все же следи за речью, - твердо велел он ей, - я понимаю, что ты оскорблена, зла, но мы-то ни в чем не виноваты и слушать мат не желаем.
Сестра испуганно посмотрела на него и только вздохнула.
- Так ты беременна? - еще раз спросил ее Курников.- Фаня, ты выйди, пожалуйста, мы тут поговорим наедине, а ты посиди у бабушки, хорошо?
Фаня кивнула и покорно вышла из комнаты. Курников жестко смотрел на сестру:
- Ну, давай, рассказывай все. Откуда ребенок? Он его? - сестра кивнула. - Каким образом, еще раз спрашиваю.
- А таким...он и детей не хочет, но и отказывать себе тоже ни в чем не хочет...вот и...
- Так, понятно. И что теперь?
- А что теперь? Теперь то и дело приходят какие-то люди, вызывают его из квартиры и бьют смертным боем, а он милицию вызывать запретил.
- И что это значит?
- Паша, он никакой не хозяйственник! Он был начальником лагеря на Колыме, и это бывшие зэки приходят его бить!
- Хорошенькое дело, - только и сумел произнести Курников. - Жаль, еще не убили. Но убьют, ты помяни мое слово.
- Паша, я его боюсь! Он сказал, что ему терять нечего и что если я не избавлюсь от ребенка, он меня саму убьет.
- Какая связь между тем, что его бьют и ребенком?
- Не знаю, может быть, просто злость срывает на мне... откуда мне знать?! Паша, что мне делать?! Ты у меня один, мне не у кого больше спросить, что мне делать?! Паша, я умоляю, идите жить ко мне! Ты его выгонишь, вы займете комнату, и мы его больше не впустим в квартиру.

Курников оторопел. Он никак не ожидал такого предложения от сестры, так яростно все эти годы оборонявшей от него квартиру, в которую она предпочла впустить чужого мужика.

- Но, Мила, ты столько лет не хотела, чтобы я жил в этой квартире...
- Я была дурой!, - перебила его сестра, - я не понимала, что родня важнее всего!
- Теперь поняла?
- Теперь поняла!
- Ну да, - раздраженно подумал Курников, - поняла, когда жареный петух...

Ему были неприятны эти мелкие, как он сам считал, мысли, но не думать так он не мог: обиду, нанесенную сестрой ему, он еще мог, если не простить, то не думать о ней, но оскорбление Фани он не простил бы никому.

Сестра правильно оценила его молчание.
- Я знаю, знаю, я мерзко говорила о твоей жене, но я не антисемитка, поверь, просто нервы тогда сдали, вот и болтнула, сама не понимая, чего.
- Мы сделаем так, - медленно произнес Курников, - мы сейчас никакого решения принимать не станем, мы с этой неприятностью, что на тебя обрушилась, переспим, а утром станет все яснее и понятнее. Хорошо?

Людмила поняла, что большего от него ей сегодня не добиться, и нехотя согласилась.
На ночлег ее устроили у бабушки, и когда Людмила ушла из их комнаты, Курников передал Фане ее предложение.

Он знал, каким будет ответ: в глазах Фани заплескался такой ужас, что он схватил ее в объятья и зашептал:
- Что ты, что ты! Успокойся, ради бога! Ничего не решено, я сказал, что мы завтра решим, не бойся, не поедем мы туда, обещаю тебе.
Утром перед тем, как уйти, он сказал Фане:
- Я уверен, что Мила попытается тебя склонить к переезду. Ты не поддавайся. Отговорись тем, что мы с тобой не успели обсудить эту возможность, а потому ты не можешь сказать ничего определенного. Сумеешь?
- Попытаюсь, - слабо улыбнулась Фаня, и он ушел нехотя, заранее жалея ее за трудный день, который ожидал ее впереди.

Вскоре после его ухода за дверью комнаты послышался голос хозяйки:
- Фаня, выйди-ка.
- Что, бабушка?
- Гостья ваша заболела, видимо. Вся красная, горит, и не понятно, то ли она спит, то ли в беспамятстве.

Фаня вошла в спальню хозяев, где Людимилу устроили на ночлег, и ужаснулась: Людмила пылала и тяжело дышала приоткрытым ртом. Волосы на лбу слиплись от пота, она стонала, хриплый кашель сотрясал ее тело.

Фаня кинулась одеваться.
- Я за врачом и Павлу Александровичу позвонить, - сказала она бабушке, на ходу натягивая шапочку и перчатки, - а вы, бабушка, если вам не трудно, сделайте морсу, пожалуйста, в подполе еще осталась клюква. И с медом ей дайте, если меня долго не будет. Заварной чайник освободите — из него легче будет ее напоить.
- Сделаю, сделаю, какой уж тут труд. Ты только постарайся сама не простудиться — вон, какой ветруган на улице. Шарф надела? А штаны теплые? - старушка знала, что Фаня слабенькая, и проверяла ее так, как обычно проверял Курников.
- Все я надела, не беспокойтесь.
- Ты в туфлях не ходи, ботики надень. И зонт возьми.
- Ботики надену, но зонт не возьму — толку от него при таком ветре! Я дождевик возьму и надену, если дождь пойдет.
- И то верно. Ну, давай, девка, поворачивайся, как бы не померла наша больная.

И хозяйка отправилась в подпол за клюквой, а Фаня выбежала на улицу.
Курников оказался пророком в своем отечестве: день у Фани выдался не просто тяжелый, но просто ужасный.

Врач, которого она привела чуть ли не за бороду, диагностировал у Людмилы двустороннее крупозное воспаление легких, назначил уколы пенициллина и пообещал прислать медсестру, а Фане велел бежать в аптеку.

А затем день смешался с ночью, явь с бредом больной, и обитатели старого дома потеряли всякую связь с действительностью.
Курников взял на работе отпуск, чтобы быть под рукой у Фани и бабушки. То и дело приходилось менять у больной белье, то и дело нужно было бежать то в аптеку, то к молочнице, то на рынок. На кухне в баке постоянно вываривались простыни и пододеяльники, бельевые веревки на чердаке были завешаны полностью, а ведь нужно было еще и есть что-то, чтобы самим не свалиться. Но Курников заявил, что на готовку отвлекаться не стоит, и стал опять ходить с судками в столовую. Время от времени приходил кто-нибудь из друзей, чтобы сменить ставшую прозрачной Фаню, чему та поначалу сопротивлялась, но через пару дней, видимо, почувствовав, что теряет силы, согласилась ложиться спать по первому требованию мужа.

Больная проявила невероятные стойкость и упорство в своем стремлении покончить счеты с жизнью, и врач, приходивший ежедневно, выглядел очень невеселым, разговаривал только с Курниковым и только наедине.

Однажды он пришел вечером и заявил, что будет ночевать в комнате больной. Курников отнес туда кресло и торшер, перенес небольшой столик, на котором обычно стояли цветочные горшки, после чего врач всех выгнал и велел ложиться спать, сказав, что разбудит в случае необходимости.

Как ни утомлены были Фаня и Курников, заснуть они не могли долго, молча лежали и смотрели в темноту. Разговаривать не хотелось, было стыдно перед этой женщиной, что всего в нескольких метрах от них, за не слишком толстой стеной так мучалась и так страдала.

Казалось, ее страдания смыли всю ее вину перед людьми вообще и перед братом и Фаней, в частности.

И они, лежа в темноте и слушая шум ветра за стенами дома, каждый по-своему, просили — у кого? Они и сами не знали, - чтобы этот неизвестный сохранил ей жизнь и здоровье.

Как ни были взвинчены нервы у всех обитателей дома, они все же заснули.

Курников проснулся первым. Он лежал на спине и не мог понять, что за свечение заполнило комнату, полностью изменив ее вид, сделав ее более нарядной и уютной, чем она была на самом деле.

Он встал с постели и подошел к окну. Первый снег покрыл землю, лег на ветки деревьев и крыши домов. По штакетинам забора пробирался кот, ослепительно, солнечно-рыжий на ослепительно-белом молодом снежном фоне.
Снег продолжал идти. Негустой, но упорный, он прозрачной завесой колыхался над городом, и сердце успокаивалось от этой картины, которая, казалось обещала, что вся грязь жизни, все ее шрамы, прорехи и царапины будут укрыты этой чистейшей белизной, как раны — бинтами. И что все они уврачуются и исцелятся.

Курников обернулся и взглянул на Фаню. Она спала и дышала неслышно. Он всегда пугался этого ее неслышного дыхания, испугался и в этот раз, подошел послушать, а дышит ли она вообще. Страх, что ее в любой момент может не стать, не отпускал его ни на минуту, держал в своей костлявой, но сильной руке, сжимал сердце и вызывал холодный пот. Болезнь сестры обострила его: Курников впервые в жизни увидел, как человек подходит к краю жизни не на фронте, не в результате ранения, а из-за банального дождя, всего навсего промочив ноги. И ведь таких опасностей, подстерегающих человека, несметное количество. А Фаня ходит между ними, такая слабая, такая еле тлеющая...Вон, даже сильную, крепкую и здоровую Людмилу подстерегли и заарканили, так что же может случиться с воробышком-Фаней?!

Курников даже застонал от этой ужасной мысли, но тут же спохватился, что может разбудить Фаню и вышел из комнаты, шагая с максимальной осторожностью.

Какой-то звук привлек его внимание. Не поняв еще, что это он такое услыхал, Курников вошел в комнату, где лежала больная, и остолбенел: доктор спал в кресле, неудобно закинув голову, а Людмила лежала на боку и смотрела на него совершенно ясными глазами. Увидев брата, она сказала:
- Ты знаешь, это очень глупо, но я страшно хочу есть.

Продолжение следует.

Часть первая. Таня.

Таня.Продолжение №1.

Таня.Продолжение №2.

Таня.Продолжение №3.

Таня.Продолжение №4.

Таня.Продолжение №5.

Таня.Продолжение №6.

Таня.Продолжение №7.

Таня.Продолжение №8.

Часть вторая. Женя.

Женя. Продолжение №1

Женя. Продолжение №2.

Женя. Продолжение №3.

Женя. Продолжение №4.

Женя. Продолжение №5.

Часть третья. Курников.

Курников. Продолжение №1

Курников. Продолжение №3.