СЕБЕ НА ПАМЯТЬ. №1

[leon_orr]

ПРИЛОЖЕНИЕ К НЕКРОЛОГУ.

Александр Солженицын
ПИСЬМО IV ВСЕСОЮЗНОМУ СЪЕЗДУ СОЮЗА СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

(Вместо выступления)

В президиум съезда и делегатам
Членам ССП
Редакциям литературных газет и журналов
16 мая 1967

Не имея доступа к съездовской трибуне, я прошу Съезд обсудить:

I. то нетерпимое дальше угнетение, которому наша художественная литература из десятилетия в десятилетие подвергается со стороны цензуры и с которым Союз писателей не может мириться впредь.
Не предусмотренная конституцией и потому не­законная, нигде публично не называемая, цензура под затуманенным именем Главлита тяготеет над нашей художественной литературой и осуществляет произвол литературно-неграмотных людей над писателями. Пережиток средневековья, цензура доволакивает свои мафусаиловы сроки едва ли не в XXI век! Тленная, она тянется присвоить себе удел нетленного времени: отбирать достойные книги от недостойных.

За нашими писателями не предполагается, не признается права высказывать опережающие сужде­ния о нравственной жизни человека и общества, по-своему изъяснять социальные проблемы или истори­ческий опыт, так глубоко выстраданный в нашей стране. Произведения, которые могли бы выразить назревшую народную мысль, своевременно и цели­тельно повлиять в области духовной или на разви­тие общественного сознания, — запрещаются либо уродуются цензурой по соображениям мелочным, эгоистическим, а для народной жизни недально­видным.

Отличные рукописи молодых авторов, ещё ни­кому не известных имен, получают сегодня из ре­дакций отказы лишь потому, что они «не пройдут». Многие члены Союза и даже делегаты этого Съезда знают, как они сами не устаивали перед цензурным давлением и уступали в структуре и замысле своих книг, заменяли в них главы, страницы, аб­зацы, фразы, снабжали их блёклыми названиями, чтобы только увидеть их в печати, и тем непоправи­мо искажали их содержание и свой творческий метод. По понятному свойству литературы все эти искажения губительны для талантливых произведе­ний и совсем нечувствительны для бездарных. Именно лучшая часть нашей литературы появляет­ся на свет в искажённом виде.

А между тем сами цензурные ярлыки («идеоло­гически вредный», «порочный» и т. д.) недолговеч­ны, текучи, меняются на наших глазах. Даже До­стоевского, гордость мировой литературы, у нас одно время не печатали (не полностью печатают и сей­час), исключали из школьных программ, делали не­доступным для чтения, поносили. Сколько лет счи­тался «контрреволюционным» Есенин (и за книги его даже давались тюремные сроки)? Не был ли и Маяковский «анархиствующим политическим хулиганом»? Десятилетиями считались «антисовет­скими» неувядаемые стихи Ахматовой. Первое роб­кое напечатание ослепительной Цветаевой десять лет назад было объявлено «грубой политической ошибкой». Лишь с опозданием в 20 и 30 лет нам возвратили Бунина, Булгакова, Платонова, неотвра­тимо стоят в череду Мандельштам, Волошин, Гуми­лёв, Клюев, не избежать когда-то «признать» и За­мятина, и Ремизова. Тут есть разрешающий мо­мент — смерть неугодного писателя, после которой, вскоре или невскоре, его возвращают нам, сопро­вождая «объяснением ошибок». Давно ли имя Пас­тернака нельзя было и вслух произнести, но вот он умер — и книги его издаются, и стихи его цитируют­ся даже на церемониях.
Воистину сбываются пушкинские слова:"Они любить умеют только мёртвых!"

Но пóзднее издание книг и «разрешение» имён не возмещают ни общественных, ни художественных потерь, которые несёт наш народ от этих уродливых задержек, от угнетения художественного сознания. (В частности, были писатели 20-х годов — Пильняк, Платонов, Мандельштам, которые очень рано указы­вали и на зарождение культа личности и на особые свойства Сталина, — однако их уничтожили и заглу­шили, вместо того чтобы к ним прислушаться.) Литература не может развиваться в категориях «пропустят — не пропустят», «об этом можно — об этом нельзя». Литература, которая не есть воз­дух современного ей общества, которая не смеет пе­редать обществу свою боль и тревогу, в нужную пору предупредить о грозящих нравственных и социальных опасностях, не заслуживает даже назва­ния литературы, а всего лишь — косметики. Такая литература теряет доверие у собственного народа, и тиражи её идут не в чтение, а в утильсырьё.

Наша литература утратила то ведущее мировое положение, которое она занимала в конце прошлого и в начале нынешнего века, и тот блеск экспери­мента, которым она отличалась в 20-е годы. Всему миру литературная жизнь нашей страны представ­ляется сегодня неизмеримо бедней, площе и ниже, чем она есть на самом деле, чем она проявила бы себя, если б её не ограничивали и не замыкали. От этого проигрывает и наша страна в мировом об­щественном мнении, проигрывает и мировая литера­тура: располагай она всеми нестеснёнными плодами нашей литературы, углубись она нашим духовным опытом — всё мировое художественное развитие по­шло бы иначе, чем идёт, приобрело бы новую устой­чивость, взошло бы даже на новую художественную ступень.

Я предлагаю Съезду принять требование и до­биться упразднения всякой — явной или скрытой — цензуры над художественными произведениями, освободить издательства от повинности получать разрешение на каждый печатный лист.

II ...обязанности Союза по отношению к своим членам. Эти обязанности не сформулированы чётко в уставе ССП («защита авторских прав» и «меры по защите других прав писателей»), а между тем за треть столетия плачевно выявилось, что ни «дру­гих», ни даже авторских прав гонимых писателей Союз не защитил.

Многие авторы при жизни подвергались в печати и с трибун оскорблениям и клевете, ответить на которые не получали физической возможности, более того — личным стеснениям и преследованиям (Булгаков, Ахматова, Цветаева, Пастернак, Зощен­ко, Андрей Платонов, Александр Грин, Василий Гроссман). Союз же писателей не только не предо­ставил им для ответа и оправдания страниц своих печатных изданий, не только не выступил сам в их защиту, — но руководство Союза неизменно прояв­ляло себя первым среди гонителей. Имена, которые составят украшение нашей поэзии XX века, оказа­лись в списке исключённых из Союза, либо даже не принятых в него! Тем более руководство Союза малодушно покидало в беде тех, чьё преследование окончилось ссылкой, лагерем и смертью (Павел Ва­сильев, Мандельштам, Артём Весёлый, Пильняк, Ба­бель, Табидзе, Заболоцкий и другие). Этот перечень мы вынужденно обрываем словами «и другие»: мы узнали после XX съезда партии, что их было более шестисот — ни в чём не виновных писателей, кого Союз послушно отдал их тюремно-лагерной судьбе. Однако свиток этот ещё длинней, его закрутившийся конец не прочитывается и никогда не прочтётся нашими глазами: в нём записаны имена и таких молодых прозаиков и поэтов, кого лишь случайно мы могли узнать из личных встреч, чьи дарования погибли в лагерях нерасцветшими, чьи произведения не пошли дальше кабинетов госбезопасности времён Ягоды-Ежова-Берии-Абакумова.
Новоизбранному руководству Союза нет никакой исторической необходимости разделять со старыми руководствами ответственность за прошлое.

Я предлагаю чётко сформулировать в пункте 22-м устава ССП все те гарантии защиты, которые предоставляет союз членам своим, подвергшимся клевете и несправедливым преследованиям, — с тем чтобы невозможно стало повторение беззаконий.

Если Съезд не пройдёт равнодушно мимо сказан­ного, я прошу его обратить внимание на запреты и преследования, испытываемые лично мною:

1. Мой роман «В круге первом» (35 авт. листов) скоро два года как отнят у меня государственной безопасностью, и этим задерживается его редакци­онное движение. Напротив, ещё при моей жизни, во­преки моей воле и даже без моего ведома, этот роман «издан» противоестественным «закрытым» изданием для чтения в избранном неназываемом кругу. Добиться публичного чтения, открытого обсуждения романа, отвратить злоупотребления и плагиат я не в силах. Мой роман показывают литературным чиновникам, от большинства же пи­ сателей прячут.

2. Вместе с романом у меня отобран мой литературный архив 20- и 15-летней давности, вещи, не предназначавшиеся к печати. Закрыто «изданы» и в том же кругу распространяются тенденциозные из­влечения из этого архива. Пьеса «Пир победителей», написанная мною в стихах наизусть в лагере, когда я ходил под четырьмя номерами (когда, обречённые на смерть измором, мы были забыты обществом и вне лагерей никто не выступил против репрессий), давно покинутая, — эта пьеса теперь приписывается мне как самоновейшая моя работа.

3. Уже три года ведётся против меня, всю войну провоевавшего командира батареи, награждённого боевыми орденами, безответственная клевета: что я отбывал срок как уголовник, или сдался в плен (я никогда там не был), «изменил Родине», «слу­жил у немцев». Так истолковываются 11 лет моих лагерей и ссылки, куда я попал за критику Сталина. Эта клевета ведётся на закрытых инструктажах и собраниях людьми, занимающими официальные посты. Тщетно я пытался остановить клевету обра­щением в Правление ССП РСФСР и в печать: Прав­ление даже не откликнулось, ни одна газета не на­печатала моего ответа клеветникам. Напротив, в последний год клевета с трибун против меня уси­лилась, ожесточилась, использует искажённые ма­териалы конфискованного архива — я же лишён возможности на неё ответить.

4. Моя повесть «Раковый корпус» (25 авт. лис­тов), одобренная к печати (1-я часть.) секцией прозы московской писательской организации, не может быть издана ни отдельными главами (отвергнуты в пяти журналах), ни тем более целиком (отвергну­та «Новым миром», «Простором» и «Звездой»).

5. Пьеса «Олень и шалашовка», принятая театром «Современник» в 1962 году, до сих пор не разрешена к постановке.

6. Киносценарий «Знают истину танки», пьеса «Свет, который в тебе», мелкие рассказы («Правая кисть», «Как жаль», серия крохотных) не могут найти себе ни постановщика, ни издателя.

7. Мои рассказы, печатавшиеся в журнале «Новый мир», не переизданы отдельною книгою ни разу, отвергаются всюду («Советский писатель», Гослитиздат, Библиотека «Огонька») и, таким образом, недоступны для широкого читателя.

8. При этом мне запрещаются и всякие другие контакты с читателями: публичное чтение отрывков (в ноябре 1966 г. из таких уже договоренных 11 вы­ступлений было в последний момент запрещено 9) или чтение по радио. Да просто дать рукопись «про­честь и переписать» у нас теперь под уголовным запретом (древнерусским писцам пять столетий на­зад это разрешалось!).

Так моя работа окончательно заглушена, замк­нута и оболгана.
При таком грубом нарушении моих авторских и «других» прав — возьмется или не возьмется IV Все­союзный съезд защитить меня? Мне кажется, этот выбор немаловажен и для литературного будущего кое-кого из делегатов.
Я спокоен, конечно, что свою писательскую за­дачу я выполню при всех обстоятельствах, а из могилы — ещё успешнее и неоспоримее, чем живой. Никому не перегородить путей правды, и за движе­ние её я готов принять и смерть. Но, может быть, многие уроки научат нас наконец не останавливать пера писателя при жизни?
Это ещё ни разу не украсило нашей истории.

А. Солженицын

Письмо IV Всесоюзному съезду Союза советских пи­сателей (16 мая 1967). — История написания изложена автором в книге «Бодался телёнок с дубом». Письмо было разослано по почте в 250 адресов в середине мая 1967, один экземпляр принесен лично автором в техниче­ский секретариат съезда 16 мая и сдан под расписку. Первая публикация — по-французски в газете «Monde» (Париж), 31.5.1967; позже — ряд газетных публикаций на разных языках; по-русски — множественно в эмигрантской печати. На родине Письмо впервые напечатано спустя 22 года — в журнале «Слово» (Москва), 1989, № 8; в журнале «Смена» (Москва), 1989, № 23, и др.