leon_orr

Неудивительно, что к моменту знакомства с Таней, Женя был уже довольно искушенным меломаном, и музыкальный фон ее дома был ему близок и понятен, а вскоре стал просто необходим настолько, что, приходя на дежурства, он приносил с собой конспекты и учебники, и, отчитав больной свою «порцию», просил разрешения у хозяев позаниматься в их гостиной. Те были только рады: очень уж грустно становилось им, когда все помощники расходились по домам, а потом настолько привыкли к нему, что стали считать его почти родным, и приезд таниных дочерей не изменил их отношения к этому странноватому парню.

Поначалу они пытались музыку выключать, боясь помешать занятиям Жени, но он объяснил им, что музыка для него является мощным стимулом к мозговой деятельности, и музыка вновь воцарилась в доме.
Тетя и дядя долго не могли понять, как он может заниматься такими сложными науками, как математика, когда вокруг него столько звуков, а он смеялся и говорил, что звуки звукам рознь и что звуки их дома, словно бы нарочно, подобраны для возбуждения мысли.
- Понимаете, - Женя впервые облекал в слова свои мысли по поводу влияния звуков на его мыслительные процессы, почему и говорил медленно, подбирая слова и делая довольно длительные паузы, - мы живем в хаосе звуков, и наш мозг, ошеломленный этим беспорядочным разноплановым звучанием, теряется, не в силах выбрать те звуки, которые стоило бы воспринять и обработать в первую очередь — вот поэтому люди и считают, что заниматься чем-то серьезным можно только в тишине. Это понятно! В тишине мозг успокаивается и принимается впитывать ту единственную информацию, которой мы его «кормим», уча что-то или просто размышляя. Я ведь в общежитии никогда не занимаюсь, всегда ухожу в читалку, да и там сажусь в самый дальний угол, где меньше народу ходит.
- Что, так шумно в общежитии? - сочувственно спросила тетя.
- Да не очень и шумно. Только «мою» музыку слушать никто не хочет, а та, которую там все слушают, заглушает любые мысли и идеи, она только мешает, вот и приходится сбегать подальше от нее. Если бы в читалке можно было магнитофон включать, я бы в ней с утра до ночи сидел.
- Так наушники на что? - дядя отвлекся от шахматной доски: он разбирал партию, проигранную им Курникову, и пытался понять, каким образом тому удалось разгромить его так быстро.
- Не могу я в наушниках, они мне мешают. Еще в интернате, когда я только начал классику слушать, мне пришлось наушники использовать, с год мучался. Я уже какие только не пробовал — нет, не могу. Через десять минут начинает болеть все: уши, голова, шея, плечи. Не понимаю, почему звук, воспринимаемый ухом непосредственно от источника, оказывает такое действие...Какую роль играет воздушная подушка, окружающая каждого человека, через которую доходят до нас звуки? Я не знаю.
- У тебя физики знакомые есть? Спроси у них.
- Нужно будет.
- Хорошо, но каким же образом тебе классика не мешает думать? Ты ведь и джаз слушаешь во время заниятий — а это сплошная импровизация, часто очень шумная. Это тебе не мешает?
- Классическая музыка и джаз очень гармоничны. Это сочетания звуков, в высшей степени организованных и стройных, очень логичные сочетания. Когда я их слышу, мой мозг получает строгую информацию, правильно заданную и верно разрешенную — вот он и гармонизуется тоже, что усиливает его способность к логическим умозаключениям. Я не знаю, помогла бы мне музыка, если бы я изучал что-нибудь требующее обыкновенного запоминания, зубрежки, но математика...она ведь похожа на музыку, в ней тоже гармония, логика, некоторое количество фантазии, доходящей до безумия и даже абсурда, но даже и абсурд этот похож на абсурд многих музыкальных пьес: он логичен, прежде всего, и подчиняется высочайшему порядку, полностью отрицающему даже намек на хаос.

- Кажется, мы присутствуем при рождении новой науки — математической музыки или музыкальной математики, - послышался голос Курникова, входящего в гостиную
- Она заснула, - ответил он на вопросительный взгляд тети.
- Откуда вы знаете, когда она спит, а когда нет? - недоверчиво спросила та.
- Чувствую, я просто знаю это.
- Ну-ну, - последовал недоверчивый ответ.
- Так что, Женя, новую пограничную науку учреждаешь? - обернулся Курников к своем ученику, - я тоже лучше под музыку думаю. Нужно будет с физиками, психологами и физиологами поболтать на эту тему: любопытное исследование можно было бы организовать.

Тут вернулись с прогулки Дашка-Машка, тетя стала накрывать стол к ужину, и разговор увял сам собоой.

Внезапно нахлынувшее на Женю увлечение музыкой сильно осложнило ему жизнь. Времени свободного у него и так оставалось не слишком много: учеба и тренировки занимали большую часть суток, - но план саморазвития он составил и обязан был его выполнять...если бы его спросили, кому обязан, Женя, не задумываясь ответил бы: «Себе».

Поразмыслив, он пересмотрел режим дня и пошел договариваться с директором интерната о свободном посещении уроков, чем удивил того несказанно. К директору впервые обращались с такой просьбой, и он просто не знал, как ему поступить. Жене было обещано обсудить его просьбу на педсовете, после чего директор позвонил Курникову: на мехмате считали, что Женя какой-то родственник профессора, а потому по всем вопросам, касавшимся мальчика, обращались прямо к Курникову.

Курников постарался скрыть от директора свое изумление очередным нестандартным проявлением воли своего ученика и пообещал принять участие в обсуждении его просьбы. Положив трубку, он посидел немного, а потом отправился в кабинет, где занимался десятый класс.

Только что прозвенел звонок на большую перемену, и коридор был заполнен девочками и мальчиками, выглядевшими странно в школьной форме среди вольно одетых студентов. Но держались они вполне уверенно и здоровались с профессором весело и без скованности. Жени в коридоре не было. Заглянув в класс, Курников увидел, что мальчик сидит на подоконнике и смотрит в окно с самым задумчивым видом.

- Ты просил у директора свободное посещение? - ответив на приветствие, прямо спросил его Курников, - зачем оно тебе?
- Да, ходил. А вы против?
- Как я могу быть за или против, если я не знаю, зачем оно тебе нужно? Ну, так зачем?
- Да надоело зря время терять! У меня столько дел, а я должен всякой чушью заниматься.
- Какой, например?
- Физкультурой, например. Я каждый день по два-три часа тренируюсь, на фига мне уроки физкультуры? Или биология, география, история...Готов сдать экзамены по этим предметам за весь курс средней школы хоть сейчас. Я подсчитал. Теряю на всей этой обязаловке пять-шесть часов в неделю, но у меня нет свободной минуты для занятий тем, что мне необходимо.
- Чем же это?
- Да чтением и осмыслением художественной литературы, например. Я список составил, что нужно прочесть, но когда мне читать?! Я уже даже не спрашиваю, когда мне думать... Вот Козьма Прутков что пишет? «Специалист флюсу подобен», а при таком распорядке жизни я только флюсом и стану.
- Но ведь другие находят время...
- Что мне за дело до других? Они не тренируются, как я. Разве что Игорь, Сашка и Марк, но они и так начитанные, их воспитывали так, а я...- мальчик отвернулся, а Курников задумчиво смотрел на него и молчал.

Впервые Женя продемонстрировал ему недовольство собой и посетовал на потерянное время. Курников мысленно обругал себя тупым чурбаном и сказал:
- Да, я понимаю твое нетерпение. Директор просил меня быть на педсовете.
- Вы пойдете?
- Обязательно. И попрошу, чтобы твою просьбу удовлетворили. Ты покажешь мне свой список?
- Вообще-то, это не просто список, а, скорее, план...- нехотя признался Женя.
- План чего?
- План, как стать интеллигентным человеком.
- Хм, интересное начинание, между прочим...Ну, приноси свой план. Посмотрим, может быть, я тебе чем-то смогу помочь, если разрешишь. Ты в Филармонию стал ходить в рамках выполнения этого плана?
- Сначала да.
- А потом?
- А потом музыка понравилась, - Женя вроде бы и не удивился осведомленности Курникова, видимо, понимал, что друзья, скорее всего, сообщили о встрече на концерте.
- Понятно. Давай, мы с тобой так договоримся: приходи ко мне вечером, обсудим твой план, постараемся придать ему наиболее функциональную форму, и если ты позволишь, я покажу его твоим учителям, чтобы просьба твоя не выглядела голословной. Идет?

На том и порешили.

Одноклассники Жени были ошарашены, когда выяснилось, что ему разрешено пропускать уроки, но последовать его примеру никто не захотел, и у него, наконец, появилась возможность побыть в одиночестве, чтобы без помех слушать музыку , читать книги и размышлять о прочитанном.

Раз в месяц он сдавал зачеты по пройденному материалу, и все учителя, кто поначалу был обижен его нежеланием посещать их уроки, мало помалу убедились, что знает он их предметы прекрасно, много лучше тех, кто на уроках присутствовал. Постепенно обиды эти сошли на нет, и их место заняло уважение к этому ребенку, не дающему себе потачки ни в чем и пашущему изо всех сил, чтобы вытащить из своей оболочки наружу все лучшее, чем наградила его природа.

Несмотря на постоянный цейтнот, Женя аккуратно переписывался с бабой Ксеней. Он положил себе за правило писать ей воскресными вечерами и старался от этого правила не отступать. Письма его были больше похожи на отчеты: он подробнейшим образом рассказывал ей, что выучил, увидел, услышал и прочел за неделю, какие получил отметки и что собирается делать в следующие семь дней. Эти письма помогали ему оценить сделанное и продумать предстоящую работу, а для бабы Ксени были источником гордости за названного внука.

Первые два года жизни в Н. Женя ездил к бабе Ксене на все праздники и каникулы, несколько раз она приезжала к нему в гости, и он познакомил ее со всеми своими друзьями — ребятами и взрослыми.

Он не обратил внимания, как странно прошло ее знакомство с Курниковым, а оно прошло странно: оба они пристально посмотрели друг на друга и выглядели при этом так, словно бы пытаются что-то безуспешно вспомнить. Они не вспомнили, только в их общении сохранилась непонятная напряженность. Женя почувствовал ее, но решил, что баба Ксеня стесняется высокого звания Курникова, а тот смущается нового человека просто в силу своей замкнутости.

Уезжая в тот раз домой, баба Ксеня сказала Жене, что им нужно о чем-то серьезно поговорить, но не сейчас, а позже, ей нужно хорошо обдумать то, что она хочет ему сказать. Женя удивился, пытался выспросить у нее, о чем, собственно, будет идти речь, но баба Ксеня держалась стойко, лишь твердила, что еще рано, что она еще для этого разговора не созрела. Женя даже решил, грешным делом, что после его отъезда у нее появился друг, и она хочет выйти замуж, но боится травмировать его душу, однако это его предположение только вызвало ее искреннее веселье и совет поменьше смотреть мелодрам по телевизору, особенно, - индийских. Женя возмущенно завопил, что он и вовсе телевизор не смотрит, потому что некогда ему, в ответ на что баба Ксеня невозмутимо заявила, что, значит, не бывать ему математиком, а светит ему карьера писателя душещипательных романов — с таким-то воображением!

С тем и уехала. Женя еще некоторое время помнил этот странный разговор, но напряженный ежедневный ритм жизни скоро вытеснил всякую память о нем, и только при очередной встрече с бабой Ксеней смутное ощущение, о чем-то недосказанном слегка бередило его сознание, но вспомнить это недосказанное Жене ни разу не удалось, да он и не слишком старался, если честно говоря: слишком много в его жизни было самого важного, не разорваться же ему!

Память услужливо напомнила ему об этом несостоявшемся разговоре в тот вьюжный февральский день, когда Курников вдруг пришел в общежитие, несмотря на бушующую метель, и велел ему собираться: баба Ксеня заболела, они едут ее навестить.

Женя прочел полученную телеграмму ( ее послала Валентина Алексеевна, директор детдома, где он жил до переезда в Н.), и внутри у него все словно бы заледенело. В таком заледеневшем состоянии ехал он в поезде, навещал бабу Ксеню в больнице, уходил на ночь в ее пустую квартиру, что-то ел и пил, что-то отвечал, если к нему обращались.

Таким же заледенелым был он и на кладбище, и ехал назад в Н..

Баба Ксеня, когда он прямо с вокзала прибежал в больницу, была в сознании, узнала его, даже обняла, когда он кинулся к ней, даже сказала ему, чтобы не плакал, она выздоровеет, просто устала немного. Вот отдохнет — и все будет в порядке.

Сразу же после этого она потеряла сознание и больше уже до конца в себя не пришла, как будто только Женю и ждала и все последние силы истратила на это ожидание, на то, чтобы его узнать и попытаться утешить, а когда поняла, что утешить его не смогла, словно бы, махнула на себя рукой и позволила себе уйти, потому что ведь, какой теперь с нее, такой никчемушней, толк, раз она своего единственного родного человека до слез довела, а помочь ему унять эти слезы не сумела?! Еще неделю теплилась в ней жизнь, не хотела покидать ее, не позволяла остановиться ее верному сердцу, но очень уж это сердце было утомлено потерями и разочарованиями, не было у него сил биться, и жизни пришлось отступить.

После похорон Женя два дня пролежал на том диване, который служил ему постелью, когда он навещал бабу Ксеню. Курников пытался накормить мальчика, но это ему не удалось, и он только следил, чтобы тот хотя бы пил воду.

На третий день пришла Валентина Алексеевна и привела с собой какого-то немолодого мужчину.
Курников уговорил Женю встать, и тот вышел к посетителям, бледный, осунувшийся, и все такой же зеледенелый. Смысл услышанного от незнакомца дошел до него только через пару недель, когда он немного пришел в себя, а ледяной столб внутри слегка подтаял.

Незнакомец оказался юрисконсультом завода, где работал когда-то муж бабы Ксени. Он рассказал, что, оставшись с чужим ребенком на руках, баба Ксеня очень переживала, как бы ее не обвинили в присвоении денег, которые посылал ему отец, поэтому она открыла счет на имя Жени и часть денег, остававшихся от расходов на ребенка, складывала на этот счет. Поскольку денег уходило немного — ведь мальчик жил в интернате на всем готовом, - на счету собралась изрядная сумма, и баба Ксеня надеялась, что эти деньги помогут Жене благополучно завершить образование, не голодая и не испытывая нужды. Сберегательную книжку она отдала на сохранение Валентине Алексеевне перед тем, как лечь в больницу: видимо, чувствовала, что может из нее и не вернуться.

- Деньги ты пока получить не сможешь, вклад закрыт до твоего совершеннолетия, поэтому книжка будет храниться у твоего попечителя, - объяснил Жене юрист, - Профессор Курников изъявил желание быть твоим попечителем, ты согласен с его кандидатурой? Если согласен, то мы проведем процедуру утверждения его в этой роли. Ну как?

Женя кивнул головой и снова ушел на свой диван, а взрослые озабоченно посмотрев ему вслед, стали обсуждать детали предстоящих хлопот.

К лету Женя не то, чтобы успокоился после смерти бабы Ксени, но оттаял и стал выглядеть более или менее похожим на себя прежнего. Заниматься он стал с еще большим рвением, словно старался заглушить в себе тоску, оставшуюся на месте ледяного столба, выросшего у него внутри вьюжным февральским днем — кажется, так давно это было, а ведь прошло всего несколько месяцев. Но как непоправимо изменилась его жизнь с того дня...и он теперь никогда не узнает, что же такое важное хотела сообщить ему баба Ксеня...а может быть, она уже знала, что больна, но не решилась рассказать ему, собиралась с силами...Так Женя и решил, и до поры до времени не думал больше об этом несостоявшемся разговоре.

На первый курс мехмата его зачислили без экзаменов. После зачисления Женя хотел поехать в студенческий лагерь, но Курников предложил ему место в своей машине: он и его друзья собирались компанией отправиться в Прибалтику. Женя не стал отказываться, и весь остаток лета они колесили по стране, попадая в самые невероятные ситуации, которые Курников заставлял Женю записывать в толстый блокнот, мотивируя тем, что на старости лет нужно ведь будет чем-нибудь заниматься — вот Женя и напишет мемуары, да и внукам сможет рассказать немало забавного и поучительного. Женя скептически хмыкал при упоминании внуков, но дневник стал вести регулярно: ему вдруг понравилось фиксировать на бумаге не только события прошедшего дня, но и свои мысли и чувства. Иногда эти хроники перемежались математическими выкладками: хоть Курников и велел ему дать отдых мозгу, перестать думать Женя не мог, и его то и дело посещали идеи и догадки, как решить ту или иную строптивую задачу, никак не дававшуюся в руки.

Продолжение следует.

Ссылки на все части романа.