leon_orr

Через два с небольшим месяца после достопамятного ужина ( яичница-глазунья, бутерброды с сыром, чай, медовые пряники из булочной на углу и конфеты «Раковые шейки» - оттуда же) Курников и Фаня расписались в районном загсе. Сестра Курникова присутствовала и на бракосочетании, и на ужине в ресторане, но лучше бы Курников ее не приглашал.

Он специально поехал к ней, чтобы сообщить о своей женитьбе. Они снова начали общаться, инициатива исходила от сестры, причем, как понимал Курников, ею, в большей степени, двигали сугубо практические соображения: брат был прописан в ее квартире, и она не видела причин, по которым он не должен был участвовать в расходах по содержанию этой квартиры в порядке.

Курникова покоробило в первый момент, когда она, позвонив ему после двухлетней паузы, без обиняков выложила свои претензии. В конце концов, он в этой квартире не жил, ютился по общежитиям, причем, всегда на птичьих правах, и в общем-то, справедливо: в университете было достаточно иногородних студентов, аспирантов и преподавателей, у которых не было никакого жилья в Н. Сохраняя прописку в квартире родителей, Курников не только ставил себя в зависимость от комендантов и начальников АХЧ, но и лишал себя перспективы получить собственное жилье в будущем.

Вся выгода от такого его положения целиком и полностью принадлежала сестре: она одна жила в прекрасной двухкомнатной квартире, в то время, как целые семьи — с детьми и бабушками — теснились в коммуналках. В конце концов, они могли бы разменять эту квартиру, Курникова вполне устроила бы и комната в коммуналке, но ему было жаль выселять в коммунальную квартиру непривычную к такой жизни сестру, а потому он об обмене помалкивал.

Зарабатывала сестра неплохо, тратиться ей было не на кого, и потому ее жалобы на то, как дорого обходится содержание квартиры, Курников всерьез принять не мог. Ему были ужасно неприятны все эти мелочные расчеты, особенно, между родными людьми, да еще, как они с сестрой, не имеющими больше никаких близких. Но он считал, что обязан поддержать сестру — и как единственный брат, и как мужчина — слабую женщину.
Поэтому он не стал доносить до сестры свое отношение к ее поведению, не стал с ней спорить, а просто предложил ей звонить ему каждый раз, как возникнет что-нибудь непредвиденное. Сестра этим его предложением удовлетворилась, и после этого разговора они стали перезваниваться пару раз в месяц.

Сестра встретила его приветливо, не стала сразу жаловаться на тяжелую жизнь и бессердечие людей, что очень Курникова удивило.

Выглядела она прекрасно: была оживлена, обычная ее надменно-брюзгливая мина исчезла, и перед ним предстала еще молодая и привлекательная, даже милая, женщина, неплохо одетая и ухоженная (несмотря на довольно поздний час, сестра была одета, как на выход, причесана, на холеных руках блестели наманикюренные ногти )— все это не вязалось с ее вечным нытьем о тяжелой доле, о том, что она чуть ли не с голоду умирает, и Курников внутренне усмехнулся, но вслух ничего говорить не стал.

- Ты не будешь возражать, - оживленно говорила, между тем, сестра, - если мы не сядем сразу ужинать, а подождем одного человека?
- Ты гостей пригласила? Я, честно говоря, надеялся побеседовать с тобой наедине.
- Да? О чем? - сестра бросила на Курникова настороженный взгляд. Он понял смысл этого взгляда: она думала, что разговор пойдет о квартире.

Курников всегда удивлялся, почему он так хорошо понимает большинство душевных движений и мыслей этой вздорной мелочной женщины, которая, по странному стечению обстоятельств, оказалась его сестрой. Неужели и в нем живут те же гаденькие побуждения, то же стремление урвать свое, чего бы это ни стоило? Он не успел ни додумать эту свою мысль, ни ответить на вопрос сестры, потому что она тут же заговорила о своем:

- Да не звала я гостей, вот еще, кормить всех! Ты знаешь, почем теперь на рынке мясо? А творог, сметана? - нет, Курников, разумеется, не знал этого: рынок был слишком дорогим удовольствием, да и кто бы делал там для него покупки? Еще раз отметив про себя, что жалобы на нищету плохо сочетаются с питанием рыночными продуктами, он стал слушать излияния сестры дальше.

- Он недавно в Н. приехал, работал где-то на севере, устал, говорит, от тундры, сколько можно! Ему сорок девять, но он еще мужчина хоть куда. И такой, знаешь, солидный, самостоятельный, обеспеченный. У них там знаешь, какие заработки на севере!

- Ну вот откуда у нее этот заплесневелый лексикон? - думал Курников, - «Солидный, обеспеченный»... - а вслух спросил, - хороший человек?
- Обыкновенный, - пожала сестра плечами, - что ты имеешь в виду?
- То и имею. Хороший он человек, как тебе кажется? Добрый, порядочный, вежливый? Чуткий, наконец?
- Нууу...вежливый...я тебя не понимаю. Наверное, добрый! Во всяком случае, на моих глазах старушек не толкал и детей не бил. Порядочный, да! Никогда не приходит с пустыми руками, обязательно что-нибудь приносит — или к столу что-то, или мне подарок...На той неделе, например, парфюмерный набор подарил - «Каменный цветок». Знаешь, сколько он стоит?!
- Подожди, что ты все «сколько стоит, сколько стоит»! Я так понимаю, что у вас роман? Сколько ты с ним знакома?

Сестра фыркнула:
- Скажешь тоже - «роман»! Ухаживает он за мной, это да, но роман?!
- Ничего не понимаю. Роман — это и есть, когда мужчина ухаживает, а женщина принимает эти ухаживания...
- Ну, принимаю, но это не роман. - и, видя, что брат ее не понимает, с досадой в голосе пояснила, - роман — это когда любовь, страсть и так далее.
- А у вас, значит, любви нет?
- Павел, ну какая любовь, честное слово! Это только в семнадцать лет бывает, у дурачков малолетних, а ОН, - она сделала голосом ударение на слове «он», - солидный человек, да и я уже не девочка. Нам обоим нужна семья, стабильное положение, налаженный быт...Любовь! Скажет, тоже!
- Мда. Слушай, а я вот никак не пойму. Ты все - «солидный, обеспеченный». Ну ладно, обеспеченный — это понятно, действительно, на севере заработки неплохие. Но вот как он там умудрился солидным стать? Кем он работал? Если в тундре, то я даже не представляю, чем он там мог заниматься.
- Говорит, был хозяйственником — то ли складом каким-то заведовал, то ли базой товарной.
- Базой товарной в тундре?!
- Ну, что ты ко мне пристал?! Откуда я знаю?! Человек говорит, я что, не должна ему верить? Не будет же он врать!
- Почему нет?
- Зачем ему это?
- Ты, вообще, где его взяла?
- Мария Львовна познакомила. Она в плановом работает.
- Подруга твоя?
- Да нет, какая подруга...так...по работе общаемся, ну, здороваемся, конечно, - сестра задумалась, а потом произнесла с сомнением в голосе, - я, знаешь, и сама удивилась, когда она меня к себе на день рождения пригласила. Но это хорошо, что пригласила, потому что там я с ним и познакомилась. Он ее родственник какой-то дальний. Приехал, пожил у них, муж ее стал возражать, даже ревновать...чудак какой-то! Они ведь родня!
- Слушай, только не злись. Я понимаю, ты намучалась с Сергеем, теперь, наверное, тебе одной плохо — я это все понимаю. Только одного понять не могу: неужели ты не боишься нарваться? Сближаешься с человеком, абсолютно тебе безразличным, ничего о нем не зная, руководствуешься только внешними проявлениями... «Солидный, обеспеченный»! - передразнил Курников сестру. - А может быть, этот солидный многоженец, вор, негодяй?! Ты мне так и не сказала, давно вы с ним знакомы.
- Две недели.
- Две недели?! Нет, ты невменяемая! Тебя запереть нужно! Я понимаю — любовь, вспышка, молния, удар — как угодно назови, неважно. Но за две недели ты только и узнала о нем, что он состоятельный и работал на Севере. Этого достаточно, чтобы приглашать его в дом и ложиться с ним в постель?! Да ты ли это? Ты ведь Сергея полтора года на коротком поводке держала, я хорошо это помню, а ведь ты тогда была моложе и глупее, чем сейчас...казалось бы...
Сестра подавленно молчала, глядя в пол. Потом подняла на Курникова глаза, полные слез.

- Что же мне делать? Что ж теперь, никому не верить?! Я ребенка хочу, жизнь такая пустая, если бы ты знал! «Любовь!», - передразнила она Курникова, - кому она нужна, твоя любовь?! Я вот Сергея любила, слушала его, в рот глядела — вот и осталась одна!
- Почему это ты осталась одна из-за любви?
- А потому, что до войны он мне все твердил, что для себя пожить нужно, что еще успеем обузу на свою шею повесить, а после ранения запел иначе: «Такая война, только безумцы могут новое пушечное мясо рожать»...А я любила! - выкрикнула она истерическим голосом, - и что мне дала эта любовь?!
- Мила, - Курников и не помнил, как давно не называл сестру по имени, - но ведь ты еще молодая женщина, зачем же ты с каким-то старым мопсом хочешь связаться, да еще он и жучок какой-то.
- А где взять молодых, а? Вас же всех поубивало, даже и моложе девочки никого не могут себе найти. Ты бы посмотрел на вечерах и танцплощадках: ведь девушки парами танцуют, кавалеров не хватает.
- Ну, усынови ребенка, возьми в детдоме — вон, они полные, ломятся просто до сих пор.
- То — усынови, а то — своя кровь.
- А вдруг кровь этого твоего ухажера окажется еще более чужой? И кроме того, может быть, он детей не хочет — куда ему в его возрасте детей рожать?! Может быть, он ищет тихую пристань, где бы состариться в покое и тепле да при молодой сиделке, а?

Сестра молчала. Курникову стало ее жалко, но слов, чтобы ее утешить, он не нашел: всегда на него нападала немота, если нужно было человека пожалеть и успокоить. Он знал этот свой изъян и всегда себя за него корил, но сделать с собой ничего не мог. Он похлопал сестру по руке и сказал:
- Знаешь, я не хочу тебе мешать, так что, пожалуй, пойду.
- Но ты ведь хотел мне что-то сказать, - вскинулась сестра, - ты забыл?
- Да нет, не забыл, просто...ну, собственно, раз уж я, действительно приехал...глупо об этом по телефону говорить, лучше лично, ты права, я ведь, собственно...
- Что с тобой, чего ты занервничал?
- Я? Ничуть, я абсолютно спокоен. В общем, так, я женюсь и приехал пригласить тебя на бракосочетание.
- Ты женишься? - недоверия в голосе сестры было гораздо больше, чем радости, - но с чего это вдруг?
- Здрасьте-пожалуйста! А ты с чего «вдруг»?!
- Я не вдруг, я обдуманно.
- Ну и я тоже.
- Но ты мне ничего не говорил, я даже не знала, что у тебя кто-то есть!
- Хочу тебе напомнить, что ты тоже не спешила откровенничать со мной. В общем, оставим этот бессодержательный разговор. Приходи к загсу, а после расписки пойдем в ресторан. А сейчас я ухожу, пока твой гость не заявился, а то приревнует еще.
- Подожди, но расскажи хотя бы, кто она и вообще...
- Она — женщина, и вообще, и в частности. В загсе познакомишься.
- Теперь я понимаю...- протянула сестра, странно глядя на него.
- Что ты понимаешь?
- Все понимаю. Смысл твоей проповеди понимаю.
- Какой проповеди?
- Да вот этой, что нужна любовь, что нельзя с первым встречным...
- Теперь я не понимаю...
- Все ты понимаешь! Тебе жену вести некуда, ты на эту квартиру нацелился, затем и пришел, а тут вдруг такое известие! Конечно, тебе не ко времени, что у меня личная жизнь устраивается, а как же! Вот ты и...
- Замолчи! - вскричал Курников, вышел в прихожую, оделся и ушел, не сказав больше ни слова.

Фане он не стал рассказывать об этом разговоре: не хотел расстраивать ее понапрасну, но она сама что-то поняла, когда он, встрепанный и взбешенный вернулся домой от сестры. Внимательно посмотрев на него своими огромными глазищами, она лишь спросила его, будет ли он ужинать, а сев за стол, он обнаружил перед своей тарелкой рюмку водки.
- Выпей, - меланхолическим тоном посоветовала Фаня, - такой день сегодня неприятный, а у тебя пальто холодное, не простудиться бы тебе.

Она все понимала, и Курников, уже не в первый раз, мысленно помолился богу, в которого не верил, благодаря его за то, что надоумил тогда выскочить из кузова грузовика навстречу этим глазам, в которых, казалось, жила вся скорбь мира, но взгляд которых так умел его утешить.

Оставшиеся четыре дня у него не было времени на переживание ссоры с сестрой, и он даже удивился, увидев ее возле загса, куда они с Фаней пришли из разных мест: он из университета, а она — из их комнаты в общежитии.

Сестра стойко удерживала на озябшем лице вымученную улыбку. Она не помнила точно, к которому часу нужно было прийти, и мерзла у загса почти час. С братом она разговаривала, слегка заискивая, и Курников мучился от двойственных чувств: ему и жаль было ее, и злился он на ее неумение держаться с достоинством. Ее попытки извиниться за несправедливые слова он пресек, увлек дам в дверь загса и только там представил их друг другу.

Фаня спокойно и негромко произнесла дежурную фразу и протянула руку, Мила помедлила мгновение (казалось, эту заминку только Курников и увидел, но глаза Фани на то же мгновение слегка затуманились: значит, и она заметила колебания будущей родственницы), но руку все же протянула, а затем отошла к зеркалу поправить прическу.

Фаня посмотрела на Курникова.
- Не обращай внимания, - успел он шепнуть ей, - я же тебе объяснил, что она за человек. Единственная сестра — что тут поделать?
- С кем что поделать? - услыхала, подходя, сестра.
- Не с кем, а с чем. Я не сумел заказать столик в «Интуристе»: оказывается, он обслуживает только иностранцев. Но ничего, пойдем в «Центральный», там тоже неплохая кухня.
- Ишь ты, раскутился! - с натянутой шутливостью сказала сестра, - Из каких доходов?
- Какие бы ни были доходы, но на свою единственную женитьбу я уж как-нибудь раскошелюсь, - сухо ответил Курников. Он видел, что Фаню «шуточка» сестры тоже покоробила, но та или не заметила этого, или не захотела замечать, и деланно рассмеялась:
- Ой, не зарекайся! Брак — это такое ненадежное дело...
- Что это вы, Людмила Александровна, молодоженам такие неуместные слова говорите? - спросил ее подошедший парой минут раньше приятель Курникова. - Им сейчас нужно только что-нибудь ободряющее рассказывать, вдохновляющее на радостную и счастливую совместную жизнь, а вы их — как из ушата холодной водой...
- Ой, господи, да я имела в виду пошутить только...- все с той же фальшивой оживленностью вскричала сестра, но было видно, что она зла и сконфужена.
- В каждой шутке — лишь доля шутки, поэтому будем шутить так, чтобы остающаяся от шутки правда была только веселой и приятной, - уже твердым голосом ответил ей приятель, и Фаня с благодарностью посмотрела на него.

В ресторане Людмила Александровна сидела тихо, ела, пила вино, которое подливали в ее бокал, поглядывала на Фаню и Курникова — странно так поглядывала. Она, явно, думала какую-то невеселую думу — Курников видел это, но отмахнулся от неприятной мысли и даже забыл на какое-то время о сестре.

Застолье проходило весело. Компания была небольшая, но давно знакомая и дружная. Все радовались за Курникова: он женился последним, остальные его друзья давно были женаты и даже имели детей, только он засиделся «в девках», как его до сих пор ни сватали и ни уговаривали жениться и упорядочить свою жизнь.

Фаня чувствовала себя спокойно в этой компании: со дня своего внезапного появления в его комнате она успела несколько раз побывать с ним на разных семейных торжествах его друзей и была принята всеми и безоговорочно.

Особенно горячо отнеслась к ней молодая поросль: дети влюбились в нее сразу и навсегда, так что, придя в гости, она больше времени проводила с ними, чем со взрослыми.

У Курникова начинало щемить сердце, когда он видел Фаню в окружении разновозрастной детской компании. На коленях у нее обязательно сидела парочка младших, а остальные теснились вокруг, что-то ей рассказывая, спрашивая и выслушивая ответы или с чрезвычайной серьезностью, или с радостным смехом.

После таких вечеров возвращение домой было не слишком радостным: Фаня упорно молчала, старалась не встречаться взглядом с Курниковым, а у него все внутри болело от жалости к ней и бессильной злобы: он, такой огромный, такой здоровый...какое право имел он быть таким, если вот эта крошечная женщина так искалечена и так страдает — физически и нравственно?!

Друзья его все поняли сами — Курников всегда восхищался ими и был благодарен судьбе за подаренную ему дружбу со всеми этими верными людьми, - поэтому обычных на свадьбах тостов о скорейшем обзаведении потомством никто не произносил. Собственно, со стороны ни за что нельзя было бы догадаться, что это застолье — свадьба. Никаких требований «горько», никаких напутствий молодым и рискованных шуточек.
Сестра Курникова пыталась, было, повернуть веселье в общепринятое русло, но ее мягко и незаметно для нее самой перебили и увлекли застольный разговор в безопасную сторону.

Но ненадолго.

Она увидела, что бокал с шампанским стоит перед Фаней нетронутым и спросила ее, понизив голос:
- Когда ждем прибавления?
Фаня слегка порозовела и промолчала.
- Ну, дорогая моя, мы ведь теперь не чужие друг другу, меня вы можете не стесняться. Мой брат очень порядочный человек, молодец. А я уж голову себе сломала, чего это он вдруг так скоропалительно женится? Столько лет держался — и на тебе! Ни разу не упомянул даже, что встречается с вами, а вот прямо так: приходи в загс и все тут! - Фаня молчала, Людмила Александровна начала злиться — это было видно по загоревшимся на ее скулах красным пятнам.
- Паша, - обратилась она через стол к брату, - поговори хоть ты со мной, а то моя новая родственница меня игнорирует.
- Я не игнорирую, - тихо проговорила Фаня, - я просто...
- Что такое? - Курников почувствовал, что назревает скандал, - Кто тебя игнорирует, что ты выдумываешь?
- Твоя жена! Я спросила у нее, когда вы ждете прибавления семейства, а она...
- Извните меня, пожалуйста, я сейчас вернусь, - Фаня встала и быстрым шагом пошла из зала. За ней побежали две приятельницы Курникова, встревоженно переговариваясь на ходу.
- Что ты у нее спросила? - зловещим голосом спросил Курников у сестры.
- Когда вы ребенка ждете...А что? Я смотрю — она вина не пьет, ну, ясно ведь...
- Что тебе ясно?! Что тебе всегда ясно?! Почему ты вмешиваешься, объясни мне, ради бога?! Тебе ведь наплевать на меня, ты мной интересуешься лишь когда деньги нужно с меня получить, так какое тебе дело до того, почему моя жена не пьет вина?! - Курников говорил сдавленным тихим голосом, чтобы не привлекать внимание окружающих.
- Смотрите-ка, - сестра не собиралась понижать голос, - уже и спросить у этой жидовки ничего нельзя!
- Что ты сказала?! - Курников поднялся во весь свой рост и навис над сестрой, выражение лица его было страшно, друзья кинулись к нему и стали успокаивать, а сестре посоветовали извиниться и уйти.
- Я уйду! - вскричала она, - Я — уйду, плевать мне на вас всех. Только пусть он из себя благородного не изображает. Сам мне пытался запретить с приличным человеком встречаться, а сам с жидовкой связался. Квартиру у меня оттяпать хотел, чтобы жидовка его в ней жила и плодилась! На, получи! - и она ткнула в лицо брату кукиш.
Мужики еле удержали Курникова, а женщины быстро вытолкали разъяренную Людмилу из-за стола и повели в гардероб.

- Убирайтесь, - шипела она на них, - чего вы ко мне прилипли?! Уйду, когда захочу.
- Нет, вы уйдете сейчас, иначе мы вызовем милицию, - твердо ответили ей женщины.
Они дождались, когда она оденется и выйдет из ресторана, а потом поговорили с метрдотелем и швейцаром: объяснили им, что дама перепила и буянит, и попросили ее больше не впускать, чтобы она не мешала компании.

Вернувшись в зал, они увидели, что Фаня уже вернулась и сидит рядом с Курниковым, спокойная и даже холодная внешне. Он что-то покаянно бубнил ей на ухо, а она гладила его руку и иногда тихонько говорила:
- Я понимаю, я понимаю.

Остальные участники застолья сидели и мрачно глядели на новобрачных, которые не замечали никого и ничего.
Наконец, профессор, научный руководитель Курникова, не выдержал. Он велел всем наполнить бокалы, встал и сказал:

- Долго будем предаваться горю? У вас сегодня самый значительный и счастливый день в жизни, и давайте никому не позволим испортить его. Посмотрите на нас! Мы — ваши друзья. Нас много! Нас гораздо больше, чем один человек, а ведь дома у нас еще и дети и внуки остались, которые любят вас не меньше нашего. Так неужели один человек в состоянии зачеркнуть своей нелюбовью всю нашу любовь?! Ну, честное слово! Стоит ли обращать внимание на глупость и озлобленность неумной бабы? Фаня, ваше веселье и улыбка стоят дороже, чем все озлобленные бабы на свете. Разрешите мне выпить за вас, а затем — пригласить вас на танец.

Все облегченно зашевелились, заговорили, и дурное настроение, казалось, отлетело, уступив место дружеской теплоте и спокойному участию.

Продолжение следует.

Ссылки на все части романа.