МОЯ КНИЖНАЯ ПОЛКА.

[leon_orr]

ГИЙОМ АПОЛЛИНЕР.

Необыкновенно эмоциональный лирик, который страстно выразил ошеломляющую сложность проблем, поставленных перед человечеством ХХ веком. Аполлинеру выпала судьба завершить классический период французской поэзии и открыть горизонты «нового лирического сознания». Он был реформатором в сфере формы, поэтического языка, он одним из первых отказался от знаков препинания в стихотворении, обратился к лирическому потоку сознания. И недаром среди его друзей были самые выдающиеся, авангардные писатели, художники, композиторы начала столетия.

Его биография могла лечь в основу авантюрного романа, поэмы, драмы, оперного либретто, вообще, чего угодно, настолько она была фантастична, неординарна с самого дня рождения.

Вильгельм-Альберт-Владимир-Александр-Аполлинарий Костровицкий (псевдоним Гийом Аполлинер образован от французской формы имен Вильгельм-Аполлинарий) был внебрачным ребенком дочери польского эмигранта, российской подданной Анжелики Костровицкой. Он был потомком революционного офицера, а вообще семья Костровицких дружила с семьей Мицкевичей.

Анжелика была женщиной азартной в чувствах и поступках. В 60-е годы судьба забросила ее в Италию - когда родился Гийом, Анжелике было 22 года и уже несколько лет как она была похищена итальянским офицером Франческо Д`Эспермоном. Есть сведения и о том, что отцом будущего поэта был потомок Бонапартов. Впрочем, возможно, это мистификация. Мистификации преследовали Аполлинера всю жизнь. Через пять дней после дня рождения, 26 августа 1880 года, он был зарегистрирован в римской мэрии под фамилией Дульчини - как ребенок от неустановленных родителей. Когда в Ницце 17-летний начинающий поэт приступает к изданию рукописного журнала, приходится думать о первой сознательной мистификации - псевдониме. Первые свои произведения он подписывал именем Гийом Макабр («Мрачный»). В дальнейшем Аполлинер не раз прибегал к литературным розыгрышам, например, публиковал статьи и стихи под именем Луизы Лаланн.

Впоследствии мистификации, перевертыши, обманы приобрели драматический характер. Чего стоит нашумевшая история с похищением «Джоконды» Леонардо. «Джоконда» была похищена из Лувра
21 августа 1911 года. Аполлинер был арестован 7 сентября по подозрению в причастности к этому преступлению. Подозрение пало тогда и на Пикассо, это случилось из-за их дружбы с неким Жери Пьере, который похищал из Лувра разные мелочи и продавал коллекционерам. Сбежавший от правосудия Пьере заочно признался в содеянном, что вызволило поэта из тюрьмы, но горький осадок оставило.

Биографы писали, что последние годы его жизни представляются какой-то лихорадочной агонией: первая мировая война, в которую он ринулся с головой, стараясь отнюдь не показным патриотизмом заслужить наконец французское гражданство; бурное творчество, стихи и проза; новые любови, столь же лихорадочные, как вся эта военно-литературная жизнь, - сначала к великосветской красавице Луизе де Колиньи, затем к юной алжирке Мадлен Пажес, наконец, женитьба на рыжекудрой красавице Жаклин Кольб, с которой Аполлинеру удалось прожить всего полгода до его внезапной смерти от гриппа-«испанки» 9 ноября 1918 года.

Жизнь, начавшаяся мистификацией, ею и завершилась. Когда из церкви выносили гроб с телом поэта, парижские улицы заполнила толпа, которая по поводу заключенного перемирия кричала: «Долой Гийома!». Эти слова, обращенные к немецкому императору Вильгельму, были последним криком улицы, которым она невольно провожала своего покойного певца.

Незадолго до трагического финала поэт был тяжело ранен. И опять мистика - это ранение было предсказано. Друг Гийома Макс Жакоб предсказал ему, что тот умрет, не дождавшись славы, она придет лишь посмертно. А художник Кирико рисует пророческий портрет Аполлинера, отмечая то место на его виске, куда попадет осколок снаряда.

Среди друзей Аполлинера были великие художники Вламинк, Матисс, Пикассо, писатели Жан Кокто, Альфред Жарри. О поэте написан биографический роман Юлии Хартвиг, которая вдохновилась «человеком чувственным, любящим жизнь и одновременно до боли впечатлительным, страстно жаждущим любви и уничтожающим ее на самой вершине ее воплощения, тем полным любопытства посетителем притонов, ищущим одновременно и прихотливого и добродетельного чувства»...

РЕЙНСКАЯ НОЧЬ.

Наполнен мой бокал, вино дрожит, как пламя.
На миг прислушайтесь: рыбак поет вдали
о девах, что сидят на берегу ночами
и сушат волосы зеленые свои.

Пойдемте же со мной, пройдемся в хороводе!
И пусть не слышу я той песни рыбака!
Другие девушки пускай ко мне приходят -
их косы сплетены, не холодна рука.

О, Рейн, ты пьян совсем! О, Рейн, твоя утеха
пить золото ночей прозрачностью своей,
пить отраженье лоз, пока бушует эхо
и длится колдовство зеленокудрых фей.

...разбился мой бокал, подобно взрыву смеха.

**********************************************************


МОСТ МИРАБО

Под мостом Мирабо тихо Сена течет
И уносит нашу любовь...
Я должен помнить: печаль пройдет
И снова радость придет.

Ночь приближается, пробил час,
Я остался, а день угас.

Будем стоять здесь рука в руке,
И под мостом наших рук
Утомленной от вечных взглядов реке
Плыть и мерцать вдалеке.

Ночь приближается, пробил час,
Я остался, а день угас.

Любовь, как река, плывет и плывет
Уходит от нас любовь.
О как медлительно жизнь идет,
Неистов Надежды взлет!

Ночь приближается, пробил час,
Я остался, а день угас.

Проходят сутки, недели, года...
Они не вернутся назад.
И любовь не вернется... Течет вода
Под мостом Мирабо всегда.

Ночь приближается, пробил час,
Я остался, а день угас.

Перевод М. Кудинова
**********************************************************

Из сборника " АЛКОГОЛИ ".

Стемнело в несколько минут
Рассказчицы простоволосы
Пугливо россказни плетут
А ночь им рассыпает косы

О дети дети темен сад
Исчезла ваших крыльев стая
Теряет роза аромат
Себя от смерти защищая

Ни перьев ни цветов ни кос
Час мелких краж он тих и черен
Теперь пора любимца роз
И сам фонтан сорвать под корень

Перевод М. Яснова

********************************************

ЗОНА



Тебе в обрюзгшем мире стало душно
Пастушка Эйфелева башня о послушай стада
мостов мычат послушно
Тебе постыл и древний Рим и древняя Эллада
Здесь и автомобиль старей чем Илиада
И лишь религия не устарела до сих пор
Прямолинейна как аэропорт

В Европе только христианство современно
Моложе Папа Пий любого супермена
А ты сгораешь от стыда под строгим взглядом окон
И в церковь не войдешь под их бессонным оком
Читаешь натощак каталоги проспекты горластые
афиши и буклеты
Вот вся поэзия с утра для тех кто любит прозу есть
газеты
Журнальчики за 25 сантимов и выпуски дешевых
детективов
И похожденья звезд и прочее чтиво

Я видел утром улочку не помню точно где
На ней играло солнце как на новенькой трубе
Там с понедельника до вечера субботы идут
трудяги на работу и с работы
Директора рабочие конторские красотки спешат
туда-сюда четыре раза в сутки
Три раза стонет по утрам гудок со сна
И злобно рявкает ревун в двенадцать дня
Пестрят на стенах объявленья и призывы
Как попугаи ярки и крикливы
Мне дорог этот заводской тупик затерянный
в Париже
У Авеню де Терн к Омон-Тьевиль поближе

Вот крошка-улица и ты еще подросток
За ручку с мамой ходишь в курточке матросской
Ты очень набожен с Рене Дализом в пылкой дружбе
Вы оба влюблены в обряд церковной службы
Тайком поднявшись в девять в спальне газ чуть
брезжит
Вы молитесь всю ночь в часовенке коллежа
Покуда в сумрак аметистового неба
Плывет сияние Христова нимба
Живая лилия людской премудрости
Неугасимый факел рыжекудрый
Тщедушный сын страдалицы Мадонны
Людских молений куст вечнозеленый
Бессмертия и жертвы воплощение
Шестиконечная звезда священная
Бог снятый в пятницу с креста воскресший
в воскресенье
Взмывает в небо Иисус Христос на зависть всем
пилотам
И побивает мировой рекорд по скоростным полетам

Зеница века зрак Христов
Взгляд двадцати веков воздетый вверх
И птицей как Христос взмывает в небо век
Глазеют черти рот раскрыв из преисподней
Они еще волхвов из Иудеи помнят
Кричат не летчик он налетчик он и баста
И вьются ангелы вокруг воздушного гимнаста
Какой на небесах переполох Икар Илья-Пророк
Енох
В почетном карауле сбились с ног
Но расступаются с почтеньем надлежащим
Пред иереем со святым причастьем
Сел самолет и по земле бежит раскинув крылья
И сотни ласточек как тучи небо скрыли
Орлы и ястребы стрелой несутся мимо
Из Африки летят за марабу фламинго
А птица Рок любимица пиитов
Играет черепом Адама и парит с ним
Мчат из Америки гурьбой колибри-крошки
И камнем падает с ужасным криком коршун
Изящные пи-и из дальнего Китая
Обнявшись кружат парами летая
И Голубь Дух Святой скользит в струе эфира
А рядом радужный павлин и птица-лира
Бессмертный Феникс возродясь из пекла
Все осыпает раскаленным пеплом
И три сирены реют с дивным пеньем
Покинув остров в смертоносной пене
И хором Феникс и пи-и чья родина в Китае
Приветствуют железного собрата в стае

Теперь в Париже ты бредешь в толпе один сам-друг
Стада автобусов мычат и мчат вокруг
Тоска тебя кольцом сжимает ледяным
Как будто никогда не будешь ты любим
Ты б в прошлом веке мог в монастыре укрыться
Теперь неловко нам и совестно молиться
Смеешься над собой и смех твой адский пламень
И жизнь твоя в огне как в золоченой раме
Висит картина в сумрачном музее
И ты стоишь и на нее глазеешь

Ты вновь в Париже не забыть заката кровь
на женских лицах
Агонию любви и красоты я видел сам на
площадях столицы
Взгляд Богоматери меня испепелил в соборе Шартра
Кровь Сердца Иисусова меня ожгла лиясь
с холма Монмартра
Я болен парой слов обмолвкой в нежном вздоре
Страдаю от любви как от постыдной хвори
В бреду и бдении твой лик отводит гибель
Как боль с тобой он неразлучен где б ты ни был

Вот ты на Средиземноморском побережье
В тени цветущего лимона нежишься
Тебя катают в лодке парни с юга
Приятель из Ментоны друг из Ниццы и из
Ла Турби два друга
Ты на гигантских спрутов смотришь с дрожью
На крабов на иконописных рыб и прочих тварей
божьих

Ты на террасе кабачка в предместье Праги
Ты счастлив роза пред тобой и лист бумаги
И ты следишь забыв продолжить строчку прозы
Как дремлет пьяный шмель пробравшись в сердце
розы

Ты умер от тоски но ожил вновь в камнях
Святого Витта
Как Лазарь ты ослеп от солнечного света
И стрелки на часах еврейского квартала
Вспять поползли и прошлое настало
В свое былое ты забрел нечаянно
Под вечер поднимаясь на Градчаны
В корчме поют по-чешски под сурдинку

В Марселе средь арбузов ты идешь по рынку
Ты в Кобленце в Отеле дю Жеан известном
во всем мире

Ты под японской мушмулой сидишь в тенечке
в Риме

Ты в Амстердаме от девицы без ума хотя она
страшна как черт
Какой-то лейденский студент с ней обручен
За комнату почасовая такса
Я так провел три дня и в Гауда смотался

В Париже ты под следствием один
Сидишь в тюрьме как жалкий вор картин

Ты ездил видел свет успех и горе знал
Но лжи не замечал и годы не считал
Как в двадцать в тридцать лет ты от любви страдал
Я как безумец жил и время промотал
С испугом взгляд от рук отводишь ты незряче
Над этим страхом над тобой любимая я плачу
Ты на несчастных эмигрантов смотришь с грустью
Мужчины молятся а матери младенцев кормят
грудью
Во все углы вокзала Сен-Лазар впитался кислый дух
Но как волхвы вслед за своей звездой они идут
Мечтая в Аргентине отыскать златые горы
И наскоро разбогатев домой вернуться гордо
Над красным тюфяком хлопочет все семейство
вы так не бережете ваше сердце
Не расстаются с бурою периной как со своей
мечтой наивной
Иные так и проживут свой век короткий
Ютясь на Рю Декуф Рю де Розье в каморках
Бродя по вечерам я их частенько вижу
Стоящих на углах как пешки неподвижно
В убогих лавочках за приоткрытой дверью
Сидят безмолвно в париках еврейки

Ты в грязном баре перед стойкою немытой
Пьешь кофе за два су с каким-то горемыкой

Ты в шумном ресторане поздней ночью

Здесь женщины не злы их всех заботы точат
И каждая подзаработать хочет а та что всех
страшней любовника морочит
Ее отец сержант на островочке Джерси

А руки в цыпках длинные как жерди

Живот бедняжки искорежен шрамом грубым

Я содрогаюсь и ее целую в губы

Ты вновь один уже светло на площади
На улицах гремят бидонами молочницы

Ночь удаляется гулящей негритянкой
Фердиной шалой Леа оторванкой

Ты водку пьешь и жгуч как годы алкоголь
Жизнь залпом пьешь как спирт и жжет тебя огонь

В Отей шатаясь ты бредешь по городу
Упасть уснуть среди своих божков топорных
Ты собирал их долго год за годом божков Гвинеи
или Океании
Богов чужих надежд и чаяний

Прощай Прощайте

Солнцу перерезали горло

Перевод Н. Стрижевской