leon_orr

Я хочу напомнить о круглой дате, о том, что 25 августа 1941 года началась в России война, война с Ираном. Об этой дате мало кто знает, что 25 августа Сталин ввел советские войска на территорию Ирана, потому что все знают, что, вот, 22 июня началась война с Германией, и всем известна дилемма, которая заключается в том, что, вот, с одной стороны, Сталин готовился к войне, а с другой стороны, Сталин не готовился к войне оборонительной, которую он стал проигрывать. Вопрос: к какой же войне готовился Сталин? Ответ на этот вопрос дают в том числе 2 войны, которые он начал после того, как Германия напала на Советский Союз, обе войны были наступательные. Первая война началась 25 июня 1941 года, это была война с Финляндией. Началась она так, что накануне Красная армия заявила, что финские бомбардировщики, немецкие бомбардировщики бомбардируют город Ленинград – а это было вранье, никаких бомб тогда еще на Ленинград не падало ни финских, ни немецких. Уж, тем более финских. Финны соблюдали на тот момент нейтралитет, и Сталину было бы наиболее выгодно, чтобы они продолжали соблюдать нейтралитет, чтобы они не лезли в эту кашу, чтобы они не угрожали Ленинграду. Но это было 25-е июня, еще ничего не было ясно. Еще Сталин думал, еще Сталин отдавал приказы «Вперед, вперед», еще он насаживал Красную армию как медведя на рогатину германского наступления, если пользоваться словами Виктора Суворова. Еще царил такой бардак, что никто не понимал, что все вот эти вот замечательные комиссары, которых поставили руководить армией, что они драпают первыми, забрав свои фикусы. Что все те сталинские чекисты тоже драпают первыми, не забыв расстрелять подведомственных им людей. Когда немцы вскоре после войны вошли во Львов, то они увидели, что чекисты-то убежали, но из 400 заключенных в львовской тюрьме они не только всех повесили, но у женщин успели отрезать груди. Вот, у женщин груди они успели отрезать, а сражаться они не сражались.

Еще не было понятно, что российский народ, изнасилованный Сталиным, бежит, бросая оружие, потому что он не хочет сражаться за кровавого тирана. Еще что связи не было не потому, что ее физически нет, а потому что нету объекта связи, потому что все эти генералы побросали трубки и разбежались.

И еще 25 июня Сталин начинает войну с Финляндией, якобы, в ответ на финские бомбардировки. Наши бомбардировщики сбрасывают бомбы, причем не на финские военные цели, что имело бы максимальный смысл, а на финские города, что имеет, в основном, максимальный резонанс. И 26 июня, соответственно, финское правительство, которое вынуждено все делать гласно и вынуждено как-то реагировать на эту бомбардировку, говорит: «Ну, мы объявляем войну Советскому Союзу».

Так вот это произошло 25 июня, когда было еще непонятно, что происходит между Сталиным и Гитлером. Весь ход этой войны описан Марком Солониным в его замечательной книге «25-е июня», которую я вам крайне рекомендую, потому что это книга о том, что происходило бы между Сталиным и Гитлером в значительной степени, как действовали бы советские войска, если бы Сталин успел напасть первым.

Но 25 августа происходит еще более невероятное событие. 25 августа... 19 июля Гудериан захватывает Ельню, до Москвы 300 километров. 21 августа Гитлер отдает Гудериану секретный приказ из-под Ельни двигаться на Киев. Начинается вот это страшное киевское окружение. По стоянию к концу сентября, там, спустя скоро, Красная армия теряет 15 тысяч танков, 10 тысяч самолетов, 67 тысяч орудий и минометов, почти 4 миллиона единиц стрелкового оружия. И в это время 25 августа в 2 часа ночи Красная армия переходит границу Ирана, и начинается операция по присоединению, видите ли, азербайджанской части Ирана к Азербайджану.

Туда, на минуточку, туда присылаются деньги, туда присылается продовольствие, которого так не хватает на фронт. В качестве помощи в Иран прислано 800 тонн сахара, 360 тонн муки. В целом, отправлено товаров общей стоимостью 2 миллиона рублей. Отправляется группа некоего товарища Алиева, которая там организует крестьян. Крестьяне говорят: «Да мы за советскую власть, мы хотим колхозы, мы очень хотим присоединиться к советской власти». Они печатают какие-то газеты, грохают на это невероятные деньги, листовки, докладывают, что в Иране полностью созрела революционная ситуация, особенно среди азербайджанцев – они очень много на азербайджанское население опирались.

Командующий российской армией, вторгшийся в Иран, по наблюдениям лиц, по докладам пьет беспробудно и российские офицеры грабят. Просто грабят. Это не мешает всем сталинским соколам докладывать, что в Иране сложилась революционная ситуация и что местное население с удовольствием ходит на балет «Лейли и Меджнун». Балет «Лейли и Меджнун» тоже вывезли и тоже в тот момент, когда Гудериан рвется к Киеву, показывают в Иране.

И только в 1942 году, поскольку часть Ирана также оккупирована англичанами, и поскольку англичане не очень понимают, как это? Вот, Красная армия требует открыть второй фронт, говорит, что ей тут тяжело против Гитлера, а сама в это время занимается установлением советской власти в Иране и раздает оружие партизанским группам, которые требуют организации колхозов. И вот тут, значит, вся эта свистопляска кончается, советские войска из Ирана уходят. Группу товарища Алиева разоблаченную тайно вывозят, товарищей партизан, которые требовали организации колхозов, объявляют аж гитлеровскими диверсантами и вся эта история кончается. Но еще раз, господа, дата: 25 августа в момент тяжелейшего положения на фронтах Сталин, тем не менее, начал захватническую войну на юге Советского Союза.

Еще у меня вопрос. Вопрос: «А почему «Единая Россия» поддержала протестующих против строительства автомагистрали через Химкинский лес?» Ответ очень простой: потому что 5 тысяч человек вышло на площадь. И нельзя даже сказать, что они вышли на площадь слушать Юрия Шевчука, потому что у Шевчука специально отобрали аппаратуру. Поэтому Шевчука было не слышно, как он пел. И 5 тысяч человек стояли. Теперь мы знаем, какой порог принятия решений для этой власти – 5 тысяч человек. Она уже боится.

Другая удивительная особенность этой власти, конечно, заключается в том, что, вот, при Сталине, когда тогдашняя «Единая Россия», которая называлась КПСС, или когда орган какой-нибудь, «Правда» публиковал какую-нибудь статью типа «Головокружение от успехов», и выяснялось, что, вот, коллективизировать куриц – это перегиб, и куриц надо отдать обратно, то не возникало председателей колхозов, которые среди колхозников под дулом автомата собирают подписи о том, что надо продолжать коллективизировать куриц.

Эта система – она, на самом деле, не работает на Путина, она заставляет Путина работать на себя. Поэтому те люди, которые убивали Бекетова, те люди, которые насылали ОМОН на мирных химкинских демонстрантов, те люди, которые разбежались и забились в норы при виде анархистов, громящих химкинскую администрацию, им на «Единую Россию», на Медведева и на Путина, и на совещание у Суркова, где все это было решено, судя по всему, накласть, потому что им важны бабки. Если Путин вдруг ради каких-то политических соображений не дает им пилить деньги, то, соответственно, им, видимо, накласть и на Путина, и это отличие нашей системы от сталинской. Потому что во главе этой вертикали не находится насилие – во главе этой вертикали находится оффшор.

Хочу вам рассказать замечательную историю моего на этой неделе путешествия. Путешествия сначала в город Кириллов, где находится Кирилло-Белозерский монастырь, а потом в Кижи. Потому что я очень хочу рассказать о том, что происходит с церковью в Кижах, с Преображенкой знаменитой деревянной. На мой взгляд, это такой символ того, что происходит сейчас с Россией. И начну свой рассказ с истории о том, что жил-был на свете москвич, которого звали Александр Попов. И в начале 80-х он окончил Московский институт электронного машиностроения, то есть программист, и уехал в местечко, которое называется Великая Уфтюга реставрировать церковь.

Великая Уфтюга – это где-то в Архангельской области и это погост. Погост – это вот что такое. На севере, где природа очень скудная, крестьяне до советской власти – до советской власти там крепостного права не было – жили не деревнями, а избами. То есть в лесу стояла огромная изба, такая целая изба-комбинат, в которой все было – теплые помещения, холодные помещения, скот, сено, сено сушили тут же, хранили тут же, даже колодец иногда был, чтобы зимой никуда не уходить. И изба была на одну семью, а земля была такая скудная, что когда от семьи почковались дети, то они всегда уходили от этого места и ставили свою избу где-то подалеку. Вы спросите, а как же этот народ плодился, если он жил в одном доме в единственном экземпляре? А, вот, недалеко от каждой избы был погост с церковью, туда сходились в воскресенье, там знакомились и плодились. И, вот, до коллективизации местные крестьяне жили в этих своих избах-комбинатах, после коллективизации их всех согнали в одно место – обычно это был как раз погост – и в Великой Уфтюге той же, например, был мельник Борис Голдин, работал утром, днем, вечером и ночью. Было у него 2 мельницы. Когда началась коллективизация, он взрезал себе живот. И так трое человек только в Великой Уфтюге из вот этих свободных, бежавших всегда от государства крестьян, когда государство их, наконец, настигло, покончили собой, потому что мир перевернулся.

И на место вот этого справного архангельского мужика, порождавшего когда-то Ломоносовых, вылезла неработь. Вот, председателем колхоза в этой самой Уфтюге в 30-х годах был один такой человек (не буду его даже называть), вот, расскажу, что этот человек делал. Тогда вышло постановление сталинское о том, что крестьяне имеют право косить свое сено только после колхозного. А в средней-то полосе косят с Петрова дня – это 12 июля. А на севере только после Ильина дня – это начало августа. И причем, сено-то сразу косьба кончается, потому что начинаются дожди. Сушить даже сено нельзя. Его в средней полосе сушат в обыкновенных валках, а на севере, вот, как раз под крышей этих изб и стоят сушилы, потому что сено иначе невозможно высушить. И косят, опять же, на севере не как в средней полосе. Там есть такая коса горбуша – а это просто такой серп с ручкой. Ею косят, нагнувшись, в положении «зю» и перекидывая с руки на руку, чтобы кочку обкашивать. Адская работа.

И, вот, после этого постановления крестьяне в Уфтюге днем косят колхозное сено, а ночью, потому что ночи белые, идут на самые дальние болота, косят свое. А председатель колхоза ездит целыми днями по этим самым дальним болотам, и где увидит стожок, сжигает. И, вот, однажды он видит, идет глухой старик и несет на себе стожок. А у Никипелова сигарета в зубах. Он так сигарету раз – и в этот стожок воткнул. Стожок сгорел. Вот, в этой Уфтюге прописался бывший москвич Попов, чтобы отреставрировать церковь.

Работящих мужиков нет, деревня спивается, потому что из нее вынули остов, в бригаде одни бывшие зеки, еды нет, ни мяса, ни молока, ни масла за все время своей жизни в этой Уфтюге Попов не видел ни разу. Бревна они рубят сами, ходят на лыжах по снегу, выбирают бревна на замену церкви, сами валят, жрут копченую медвежатину, у Попова цинга. Один раз прораб приехал к ним из Архангельска, сбежал, когда по нему пробежала ночью крыса.

Жена у Попова, естественно, сбежала еще раньше, потому что он москвич, прописался в Великой Уфтюге. Ну, вот, дура она что ли в Уфтюгу из Москвы ехать? После реставрации церкви в Уфтюге Попов уезжает в Нёноксу – это на берегу моря. Перебирает там еще 2 церкви и колокольню. Кстати сказать, к этому времени он закончил МАРХИ, потом на некоторое время – уж совсем нет денег – возвращается в Москву и при первой возможности опять уезжает на север, на этот раз в Кириллов. Там Кирилло-Белозерский монастырь, великая государева крепость. Как совершенно правильно писали в советских учебниках, оплот московской колонизации севера.

И там начинает реставрировать уже тоже несколько объектов. В числе прочего Ильинскую церковь в местечке под названием Цыпино. Кстати, когда он приезжает в Кириллов, от него сбегает вторая жена, потому что она тоже остается в Москве с раскрученной реставрационной фирмой, с деньгами, с Мерседесом. А у Попова появляется третья жена, которая директор Кирилловского музея и такая же фанатичная, вот, фанат русской истории и того, что у нас есть своя история как и он.

Ну, самое время объяснить, как Попов реставрирует церкви. Он их перебирает. Это когда деревянную церковь раскатывают по бревнышкам, на земле оставляют окладной венец, бревнышки метят в строгом порядке, собирают опять, сгнившие выбрасывают, находят им замену. Если бревно не очень сгнило, то делают в него вставку. Собственно, так делали, перебирали церкви в XVIII и XIX веке. Кстати, японцы – они вообще идут дальше, потому что есть 3 страны деревянного зодчества – Япония, Норвегия и Россия. И, вот, японцы строят деревянный храм, рядом сажают рощу. Когда храм начинает подгнивать, они эту рощу в рамках концепции вечного обновления срубают и из нее строят точно такой же храм.

И, вот, когда в начале 80-х бывший москвич Попов берет в руки топор и начинает реставрировать Великую Уфтюгу, он понимает, что не то. Ему все говорят: «Вот, то». А он говорит: «Нет, что-то не то». И в какой-то момент он понимает, что для реставрации старых церквей нужны старые инструменты. Он добывает откуда-то из археологических раскопок старый топор, там, XVII века, потом XVI века, смотрит, как он устроен, начинает тесать этим топором. И топором, теслом, чертой – все полы в этой Ильинской церкви, они потрясающее производят впечатление – вытесаны топором. Все бревна обтесаны топором. Кстати, такие нормы реставрации деревянных памятников стали общемировыми, в том числе благодаря Попову. А, вот, когда Попов впервые обтесал старинным топором по старинному рецепту доску, то это был фурор, это норвежцы бегали вокруг и говорили: «Вот, теперь, наконец, мы понимаем». И, вот, никогда там никакой пилы, потому что «пила рвет бревно, - говорит Попов, - а, вот, топор поры закрывает».

И восстанавливали, как я уже сказала, Цыпино 7 лет, стоило это где-то 30 миллионов рублей. Церковь, кстати, была разрушена еще советскими реставраторами. Им, ведь, всегда нужно было осваивать деньги, а самое лучше в смысле освоения денег – это неинвентарные леса. Вот тогда в 70-е годы у церкви рухнул купол, вокруг поставили леса. Это все равно что в камеру тюремную завести больного чахоткой. На лесах завелся жучок, рухнул еще верхний восьмерик. Поставили еще одни леса. Потом эта церковь достается Попову и он вынимает нижние сгнившие венцы, восстанавливает вниз все, что осталось по оставшимся, работает только топором.

Они нашли старые фотографии церкви, загнали их в компьютер, вычислили то место, откуда велась съемка. Поставили поверх церкви модель купола, сняли ее, загнали в компьютер, посмотрели, соответствует ли. Правили модель, пока не получилось точное соответствие с фотографией. Тогда поставили купол, покрыли его вырубленным топором лемехом. И вот это главная фишка Попова. Вот, он говорит: «Опыт XX века показал, что как только мы бросаем ремесла и переходим на современные технологии, памятника нет». Он говорит: «Меня ведет материал. Как только я своими мозгами начинаю думать за них, я попадаю пальцем в небо». Он говорит: «Деревянная архитектура – да, я себя максимально приблизил к их условиям. Вот, у них не было наружных лесов, и у меня не будет наружных лесов. Они сидели на бревне, и поэтому рубили чашу с зазором, и я буду сидеть на бревне». Неудобно работать, да. Но тогда ты понимаешь, почему это было сделано так. Ведь, каждое бревно в деревянной архитектуре – оно чуть-чуть другое. Эстетика была другая, и она вытекает непосредственно из технологий. И, собственно, ну, вот это известная фраза Лё Корбюзье: «Хорошую архитектуру от плохой отделяет 10 сантиметров».

И, вот, ты попадаешь в эту перебранную церковь и понимаешь, что эти 10 сантиметров находятся в правильном месте. Это феерическое впечатление, и парадоксально то, что когда директор музея-заповедника Кижи Эльвира Аверьянова приехала в Кириллов на конференцию, она на Цыпинскую церковь даже не заехала посмотреть.

А, кстати, бензопилу Попов при строительстве церкви использовал один раз. Это было в Великом Уфтюге. Дело в том, что я сказала, что у него в бригаде тогда работали только уголовники, потому что других просто не было желающих туда ехать. И, вот, однажды эти уголовники за спором в карте похватались за топоры – это были еще старые советские топоры, не средневековые, но все равно рубили хорошо. А Попов вышел в сени и вернулся со включенной бензопилой. Вот так ему бензопила пригодилась при реставрации церкви.

Ну, собственно, это предисловие к тому, что я хочу рассказать. Это, вот, история человека, который это делает. И я Попову говорю: «Ну, а слушай, ну, вот, я на севере, поедемте в Кижи, вы мне покажите Кижи, потому что я никогда не видела Преображенки». И уже по приготовлениям ко всей этой истории я понимаю, что там что-то не так, что у Попова с Кижами какой-то страшный нарыв, потому что там, в Кижах я слышу немедленно начинается суматоха, что едет Попов, у него начинают выяснять, с кем он едет. И мы едем эти 450 километров от Кириллова до Петрозаводска. Дорога, которая соединяет 2 областных центра, ее, естественно, нету. Вместо дороги, ну, как? Иногда асфальт, если это можно назвать асфальтом, а иногда грунтовка. На реке вместо моста паром, а на пароме, не могу не отвлечься, на пароме умеет ездить голубь. Вот это было для меня такое потрясение, что я когда приезжают, смотрю, около нас, когда мы грузимся на паром, голубь трется. Ну, трется и трется, почти такой ручной, можно его погладить. Смотрю я одним глазом. Когда паром подошел, голубь запрыгнул на этот паром и едет. Осталось метров 5 до следующего берега, голубь снялся и полетел. Я паромщику говорю: «Слушайте, у вас тут вообще, безбилетник». А паромщик смеется, что «да, он у нас уже тут как талисман, у него абонемент». Так вот это я к тому, что, вот, голубя в России можно научить использовать паром при переезде с берега на берег. А российские власти, видимо, нельзя научить строить дороги. 1,5 триллиона мы получили нефтедолларов и построили 0 километров скоростных дорог. По 5 тысяч километров скоростных дорог строил за все эти годы Китай, сейчас обладает второй по величине в мире дорожной сетью после США. Но это лирика, я возвращаюсь к Кижам.

Вот, приезжаем мы в Петрозаводск. А, кстати! По поводу паромов. То есть человек в свое время, когда он жил в этих местах – он жил там с IX по XX век, в XXI веке он там практически не живет, его там вывела советская власть – и, вот, человек когда заселял эти места, он двигался по воде, поскольку дорог не было. Вот, он по-прежнему там двигается по воде. Турист заезжает в эти места с воды, а больше там никого нет.

И, вот, в Петрозаводске садимся мы на Метеор, который 1,5 часа идет до Кижей. И мне необыкновенно везет, потому что я думаю, как? Потому что я понимаю уже, что у Попова какая-то напряженка с Кижами. Знаю, что была реставрация церкви 30 лет назад.

Продолжение следует.

ОГЛАВЛЕНИЕ. ПОЛИТИКА