КУЛЬТУРТРЕГЕРСКОЕ. ЯПОНИЯ-ИЗРАИЛЬ ТРАНЗИТ, или эпилог в роли пролога

[leon_orr]

23 августа сего года повезло мне несказанно: я умудрилась попасть на пресс-тур в Хайфу, где сейчас работают две уникальные художественные выставки — художников «Парижской школы» и современного японского изобразительного искусства. Именно эти выставки были целью пресс-тура, организованного Хайфским Управлением музеев. Сразу скажу, что организована поездка была безукоризненно. Экскурсоводы милы, компетентны и эмоциональны, обед — вкуснейший, а в Машу Хинич я, вообще, просто влюбилась!

О самих выставках я расскажу отдельно, а в этой зарисовке мне хочется просто рассказать, как я возвращалась домой — с почти крайнего севера на почти крайний юг.
Дело в том, что назад со всей группой я не поехала, осталась в Хайфе: моя дочь неожиданно рано освободилась с работы, грехом было бы не воспользоваться этим случаем и не встретиться.


Сначала мы с ней безмятежно ели вкуснейшее мороженое, потом раздражённо ждали автобус, который должен был отвезти меня на железнодорожный вокзал.
Стоит ли упоминать, что в обычное время этот автобус ходит каждые десять минут и лишь для меня его не было целых сорок, в результате чего я совершила нехилую пробежку по подземному переходу вокзала к нужной мне платформе, а дочь волновалась за меня снаружи.
Зато все наши волнения были компенсированы опозданием поезда на семнадцать минут, так что у меня было время отдышаться и даже начать глазеть.



А глазеть было на что! Видимо, специально чтобы компенсировать издержки последнего часа моего пребывания в Хайфе, в небе надо мной начал кружиться мотодельтапланерист.
Он жужжал и плавно двигался на фоне сумерек, не спеша удрать и спрятаться, почему я и успела снять короткометражку, которую назвала «El condor pasa", сорри за плагиат.

Я ещё ему и позавидовала: вот была у меня такая штука — моторчик без Карлсона — я бы на ней улетела домой и не зависела бы от Израильских железных дорог, у которых поезда органически не способны приходить вовремя куда бы то ни было!
В Хайфу нужный мне поезд приходит из Нагарии — вот пусть мне объяснят, почему он такое мизерное расстояние не может пройти, не опоздав?!
Но он всё же пришёл, я зашла в вагон — и тут же побежала искать другой.
Потому что три арабки в компании с неопределяемой количественно группой детей превратили этот вагон в помойку. Пол был усыпан шелухой от арахиса и орехов, крошками, бумажками, а по проходу между сиденьями бегала беснующаяся орава арабских «ангелочков», которую никто и не пытался урезонить.
В результате, если я правильно поняла, эти три... эээ... даже не знаю, как их назвать, чтобы и эмоции свои выразить, но и чтобы не впасть в грех сквернословия... в общем эти три … чёрт! Опять застряла! - ехали втроём в целом вагоне!

Я прошла вагона три-четыре, чтобы уж наверняка обезопасить себя от соседства, которое, как требуют от меня все леваки вкупе с европейскими правозащитниками, обязано было быть мне приятным, нашла тихое не слишком людное место, где и села.
Всё моё поведение было оскорбительным для арабок и их детей в частности, и для арабского народа в целом, но если бы я осталась в том вагоне, то, боюсь, дело закончилось бы кровопролитием ( не исключаю, что с обеих сторон), а мне очень хотелось домой, поэтому я позволила своему расизму взять власть в свои руки, обеднив, заодно, полицейскую хронику.

Вы, конечно, будете смеяться, но я мало вагонов оставила между собой и «ангелочками»: до нашего вагона они не добежали, но соседний навестили — и вопили там в своё удовольствие.

Мы же в нашем цивилизованном вагоне ехали спокойно и безмятежно. Дремали, глазели друг на друга и в тёмные окна, на остановках с любопытством рассматривали новеньких, невольно становились свидетелями телефонных разговоров друг друга... Вполне прилично ехали!
В соседнем отсеке, например, сидели ребята из «Мишмар а-гвуль» (погранвойска). Мне очень хотелось сфотографировать их, но я не решилась сделать это напрямую, а потому лукаво сняла отражение вагона в окне — заодно и развлеклась немного.





Какая-то я подозрительная!

На одной из станций в вагон вошли и сели напротив меня папа и дочка. Дочка щеголяла вьющимися волосами соломенного цвета и туалетом, подобранным в сиреневых, очень ей идущих, тонах. Дамой она оказалась деловитой и сразу принялась рисовать.
Прекрасное голубое небо нарисовала она.
Зелёную траву, цветы, солнце...



Но потом её внимание привлекла я. Художница долго и с пристрастием рассматривала меня ( я в это время разговаривала по телефону с сыном), а потом спросила ( на весь вагон) папу: « Аба, ма ацева шель сеарот шела?» ( «Папа, что это за цвет у её волос?»)
Чтобы всем было понятно: ну, как по-вашему, какой цвет может дать хна, положенная на абсолютную седину? Вот и думайте сами!

Я сразу начала умирать от смеха, бедный папа — от смущения, но, видя, что я радостно ржу, он приободрился и ответил дочери: «А ты что, сама не видишь? Не знаешь, как этот цвет называется?»
Дочь помотала головой и задала следующий вопрос: «Веэйфо hи лакха ацева азе?» ( «И где она взяла этот цвет?»).
У меня уже текли слёзы, а папа посоветовал дочери спросить об этом у меня самой.
Но та спрашивать не стала, зато принялась рисовать мой портрет.


И мне, как и цветочкам, было подарено прекрасное голубое небо, а над бедовой моей головушкой непонятного цвета засияло не менее прекрасное (тем более, что оно не пекло и не жарило, как настоящее - днём) жёлтое солнце — как бы в доказательство того, что в нашем мире хна не единственная возможность пылать подобно факелу.
Я спросила художницу, не подарит ли она мне этот чудесный рисунок, мне великодушно кивнули в ответ, а на вопрос папы, где же очки, очень мудро ответили, что очки не надо.
Конечно, не надо! Пятьсот тысяч миллион раз до неба - не надо!

Папа разрешил мне сфотографировать дочь за рисованием, и мы с ней договорились, что поменяемся: она мне — мой портрет, нарисованный чудесными яркими мелками, я ей — фотографии.



Правда, уже уходя из вагона, она увидела мои оранжевые брюки ( до этого ей был виден только мой верх в пёстрой блузке) и в отчаянии закричала: «Аваль ло лабашти лях мехнасаим!» - « Но я не надела на тебя штаны!»
Тут уже и четвёртая наша соседка, до того сосредоточенно читавшая газету, стала смеяться, чем несколько возмутила художницу, которая стала требовать от нас объяснения, "лама ахшав шнейхен цохакот" ( "почему теперь вы обе смеётесь" - до этого она пыталась выяснить, почему смеюсь я).

Папа утешил её обещанием, что она наденет на меня штаны в следующий раз, а я сказала, что ничего страшного — похожу без штанов.
Мне помахали рукой, снисходительно сказали: «Бай!» - и растворились в ночи, уже опустившейся на Кирьят Гат...

Вот произведение наивного искусства, которое судьба в образе пятилетней Иланы, подарила мне на память о поездке. Имя своё Илана написала сама! Хоть ей всего пять лет, но писать она уже умеет, правда, молодец?!



Сколько дорога не вейся, а конечная станция появится рано или поздно.
Наша появилась поздно: к своим изначальным семнадцати минутам опоздания поезд умудрился набрать ещё столько же, в результате чего мне пришлось полчаса сидеть на автовокзале, ожидая автобуса, который унёс бы меня из лап цивилизации в мой — такой тихий, такой плоский, такой пустынный — медвежий угол.
Хотя, если уж хочешь соблюсти антураж, то, наверное, следовало бы написать не «медвежий», а «верблюжий».

25.08.12
Израиль

Comments

[levkonoe]

замечательно. Расизм такой раасизм, такой расистский расизм 8)))) восхищаетесь только своими, а ораппские ангелочки вам не по душе, айайай.

Верблюжий угод, да. Что-то я давно не видела фотографий ваших пустынь.

[leon_orr]

А что остаётся делать, если "своё" мирно сидело возле папы и малевало во всю ивановскую? Она требовала у папы "апропо" - это такие штучки вроде кукурузных палочек, но он не дал, сказал, что дома будет есть.
Как следствие - ни мусора от ребёнка не было, ни беспокойства.
Позади сидела семья с младенцем - вот тот поорал немного, пока ему памперс не сменили.
Поневоле расизм разгуляется!

Я сама понимаю, что обленилась.
Вот опубликую всё о поездке и художниках - примусь за пустыню.
Она, практически, не изменилась, разве что Клёпы моей теперь нет, умерла месяц назад, поэтому картинка, висящая в окне, теперь не оживляется аккомпанементом клёпиного лая.