leon_orr

Вот мне по смскам пишут, что город Северск расположен в Томской области. Вот видите? Ну, простите, в Томской области – элементарная журналистская ошибка, которую мы все время от времени делаем и которая, собственно, не меняет сути. Такую же журналистскую ошибку, ну, может быть, чуть более серьезную сделала Инна Кумейко. И госпожа Лахова нам заявляет, что «Нет, письмо есть, но ребенок написал его не сам». И что самое потрясающе, конечно, у госпожи Лаховой потрясающая уверенность в тотальном дебилизме воспитанников российских детских домов. Она не читала, но скажу. Письма не видела, но знает, что дети у нас в детдомах пишут только с помощью взрослых.

Либо Павел Астахов, вот этот самый, который не нашел криминала в деятельности директора детдома, торжествующе сообщает в Twitter’е, цитирую, «После проверки обращения больного сироты из Челябинска выяснилось, что это подделка, бессовестная спекуляция». Из заявления господина Астахова «Пусть их лечат и возвращают» также следует, что письмо есть, но это подделка.

Опять же заявление, которое свидетельствует о тотальной профнепригодности даже в деле вылизывания, потому что следует, что если бы Астахов и его огромный аппарат, ну, шевельнули пальцем, они бы сказали, что произошла ошибка. Первоисточник ошибки – «Комсомолка». Парень в США хочет, к Путину обращался, письма не писал. Астахов не удосужился прочесть письмо, потому что если бы он его потребовал от своего аппарата, то выяснилось бы, что текста нету. Текста он не читал, но заявил, что это фальшивка.

Вот, я обращаю внимание людоедов, что людьми, которые вляпали их в дерьмо и первоисточниками намеренной лжи о письме являются Екатерина Лахова и Павел Астахов, потому что журналистка «Комсомолки» письма не подделывала, она ошиблась. А, вот, 2 человека, которые сказали, что письмо есть, но а) написано не Максимом и б) написано им по указке – это Лахова и Астахов.

Дальше что случилось? Понятно, что вместо того, чтобы порыться в интернете, эти двое, может, еще другие кто-то поучаствовал, подставили Кремль по полной. Потом Максим просто пропал из Facebook, из Вконтакте. Как его в это время давили, можно себе представить, особенно в этом интернате, где неустраивающего директора ребенка можно сдать в психушку. Но Максим не поддался – все-таки, пришлось его предъявить. Он сказал ровно то, что было на самом деле. Цитирую: «Журналист меня спросил одно «Если бы у тебя была возможность обратиться к Путину, что бы ты ему сказал?» Я ответил «Попросил бы его разрешить мне уехать в Америку». И всё. Никакого письма я не писал, я не считаю себя убогим сиротой, я в состоянии сам решать свои проблемы». И прибавил: «Я все равно уеду в Америку». Вот это «я не считаю себя убогим сиротой» для меня дорого стоит, потому что, ну, этот мальчик добьется, этот мальчик не утонет как Сережа Макеев. И, конечно, единственный, кто из взрослых у меня вызывает искреннее уважение в этой истории... Особенно меня, конечно, кстати, потряс Павел Астахов, который когда узнал, что мальчик, все-таки, хочет в США и у него есть родители там, вместо того, чтобы сказать «Я тебе помогу», стал говорить «Да нет, родители сами виноваты», когда их чиновники проваландали. Защитник детей.

Но вот кто у меня, действительно, вызывает искреннее уважение – это, конечно, депутат Сергей Вайнштейн, который взял над Максимом шефство, который обещал его отправить в США. Вайнштейн – один из самых богатых депутатов Госдумы. Мне совершенно плевать на то, какие у него близкие отношения с губернатором Юревичем. Вот, я лично не собираюсь думать, что он это сделал ради пиара – это просто неприлично так думать. Ну и, конечно, у меня есть ощущение, что Максим Каргапольцев не пропадет, потому что... Ну, посмотрим, что из мальчика выйдет. Очень интересно.

У меня еще есть вопросы про блогера Рустема Адагамова, которого его бывшая жена обвиняет в педофилии. При этом жена никак не конкретизирует своих обвинений. Но, в общем, из контекста ясно, что речь идет о ее дочери от первого брака, с которой они вместе втроем жили в Норвегии.

Вы знаете, в данном случае все очень просто. Поскольку все дело происходило в Норвегии (или не происходило), то я всецело положусь на мнение норвежской полиции в этом отношении. Вот, что норвежская полиция скажет, то и будет.

Я могу добавить только одно, что из того, что я анализировала, я уже могу твердо сказать, что бывшая жена господина Адагамова - чрезвычайно страшный и больной человек. Сейчас объясню, почему я это точно могу сказать. Дело в том, что эта женщина, хотя она, как я уже сказала, и не называет имен, но речь идет о ее близкой родственнице, девочке, которой сейчас 20 с чем-то лет, то есть очевидно это ее дочь... Хотя и не называет имен, она говорит, что «Адагамов насиловал ребенка с 12 до 16 лет, а я об этом ничего не знала, а узнала только в июне». Я должна сообщить госпоже Дельсаль (кажется, ее так фамилия), что вот это совершенно не... А! И еще она говорит, что девочка обращается к психиатру, у нее тяжелейшее психическое расстройство.

Значит, я должна сообщить госпоже Дельсаль следующее. Это невероятно, если муж насилует ребенка от первого брака в течение 4-х лет, а женщина (мать) не замечает, что это происходит и что у ребенка тяжелейшее психическое расстройство. А узнает об этом она только после того, как муж с ней развелся.

Вариантов несколько. Либо Адагамов – нехороший человек, педофил и его жена об этом знала, потому что в таком раскладе это делать с ребенком можно заставить только вместе. И, кстати, обратите внимание, когда такие суды происходят за границей, почти всегда отвечает не только муж, но и жена, которая являлась, де-факто, соучастницей. Значит, либо Адагамов – педофил, и тогда она – соучастница. Это если у ребенка есть жесточайшее психическое расстройство. Либо у ребенка, все-таки, нет жесточайшего психологического расстройства. Либо оно у него есть, но по другой причине. То есть вариантов масса. Но вариантов, при которых эта женщина является человеком Бона Фиде, вот их, к сожалению, нету.

Может быть, именно поэтому она обратилась, как я понимаю, в Россию, а не в Норвегию. Посмотрим, что скажет Норвегия. У меня, еще раз повторяю, по сути дела у меня абсолютно нет никаких заключений кроме этого соображения, которое я высказала.

Я обещала на прошлой неделе историю. Не знаю, успею ли я ее рассказать, но я уже решила, что, все-таки, я какие-то серьезные исторические вещи буду проговаривать, и на прошлой неделе рассказывала историю, которую мало кто знает. Да? Ну, кто знает про императора Антемия и что у него там случилось с вандалами, которые разгромили его флот?

На этой неделе я хочу начать с истории, которую знают все, с истории об основателе Standard Oil, господине Рокфеллере. И я думаю, что уж все точно слышали эту фамилию, а, наверное, большинство читателей и знают, что Рокфеллер создал монополию, сгреб все нефтеперерабатывающие заводы. Если кто еще продвинутей, то он слыхал про книжку Иды Тарбелл, которая была первым журналистом-разгребателем грязи, которая описала, как страшно все это Рокфеллер делал, какие чудовищные вещи он делал, как они хитро обходились с владельцами нефтеперерабатывающих заводов, которые, впрочем, если они были талантливы, часто потом входили в совет директоров новой компании Рокфеллера и какие у них были соглашения с железной дорогой, потому что, например, одна из них предусматривала не только, что Рокфеллер возит свои бочки со скидкой, но и что если везут конкуренты Рокфеллера, то железная дорога платит процент от перевозки самому Рокфеллеру.

За всеми этими страшными подробностями всегда теряется одна вещь, которую Рокфеллер никогда не делал. Не потому, что он не хотел ее делать, а потому что это было невозможно. Он не использовал административный ресурс. Он ни у кого не отбирал лицензии на месторождения и не выигрывал конкурсы с помощью подкупов, потому что конкурсов не было. Вот, в 1859 году, 27 августа некто Эдвин Дрейк пробурил первую в мире скважину по добыче нефти в Пенсильвании. Причем, у него были партнеры, которые уже отозвали финансирование. Был самый последний партнер банкир Таунсенд. Вот, он за несколько дней до того, как пробурили первую скважину, послал Дрейку чек на 1000 долларов со словами «Закрой все это нафиг».

И, вот, Дрейк добурился до нефти, они все кастрюли со своими помощниками заполнили нефтью, какие были на буровой. Вечером приходит чек со словами «Закрой», соответственно, они закрывают. А через 15 месяцев в Тайтусвилле было 75 скважин. То есть там началась нефтяная лихорадка, перед которой бледнела золотая лихорадка в Калифорнии. Все, кто мечтал разбогатеть, ехали в Тайтусвилль, бурили там скважины. Кстати, в итоге ни Дрейк, ни Таунсенд особенно на этом не разбогатели. И никому не пришло в голову сказать «О, это государственные недра, на все нужна лицензия. Давайте Вашингтон будет проводить конкурс и выдавать лицензии».

Это я, собственно, к чему? Это я к тому, что есть замечательная фраза Адама Смита, которую я очень люблю, про булочника, который печет булочки не потому, что он хочет увеличить общественное благо, а потому, что он хочет заработать, но в процессе общественное благо увеличивается.

И вот несмотря на то, что это совершенно замечательная формулировка процесса, проблема заключается в том, что она, к сожалению, неверна. Не в том смысле неверна... Она неверна как утверждение, что вода кипит при 100 градусах. Вода кипит при 100 градусах, но делает это только на уровне моря. А на Джомолунгме она кипит при меньшей температуре.

Вот, булочнику выгодно печь булочки и этим увеличивать общественное благо, но только при определенных общественных условиях. Есть условия, в которых эта максима не работает. Там, самый простой пример, когда нет государства. Тогда есть бандит или феодал, он приходит к булочнику, забирает все его булочки с выручкой и выгодно быть бандитом, но не выгодно было булочником.

Наоборот, другой вариант, когда государства слишком много, приходит к тебе государство, говорит «Слушай, сделай моего племянника совладельцем твоей булочной, а то разорю». Выгодно быть племянником бюрократа, а невыгодно быть булочником.

Еще один вариант. Если булочник, скажем там, женился на дочке царя и царь предоставил ему монополию на печение булочек. И булочник, конечно, печет булочки, но теперь, согласитесь, ему выгодно печь булочки плохие, а не хорошие, потому что у него все равно монополия. Чем дешевле булочка, тем больше будет заработок булочника.

Есть разные экзотические варианты, которые, к сожалению, уже совсем не экзотические в современной Европе. Например, государство может насчитать булочнику много налогов как несчастному Депардье. Или даже налоги оно может на него не засчитать, но оно может так задолбать его своими предписаниями...

Вот, у нас Еврокомиссия, я не знаю, она приняла или нет, будете смеяться, закон о том, сколько должна весить булочка. Они обсуждали, я не помню, приняли ли. Вот, когда у тебя такие законы, тебе становится приятно быть бюрократом, который их принимает, но как-то булочника слишком третируют.

Это наиболее очевидные варианты и я могу предложить несколько менее очевидных. Например, скажем, если булочнику выгодно печь булочки с помощью рабов. Римская экономика была рабовладельческой и работала при этом на рынок. Булочки, кстати, часто пекли рабы. Вот это как? Надо регулировать или нет? Мы можем сказать, что это у нас рынок? Мы не будем вмешиваться в процесс продажи рабов. Но это же рынок, а?

Или другой вариант. Что булочнику может быть выгодно не печь булочки, а их раздавать и увеличивать тем самым свою власть. Раздавать бесплатно. Вы мне скажете, что такого не бывает. Я вам скажу, что, знаете, так называемые даровы экономики, то есть значительная часть первобытных экономик устроена ровно таким образом. И это очень интересный момент, потому что он показывает, что человечество очень легко соглашается на власть и очень трудно терпит несвязанное с властью богатство. В даровых экономиках происходит история, когда какой-то человек, например там, меланезийский бэгмен может долго-долго накапливать всякую еду, всяких свиней... И если он устроит пир и все раздаст, то его власть возрастет. Но если он пира не устроит и ничего не раздаст, то ему будет просто плохо. И если вы мне скажете, что «Ну, это где-то, знаете, в Меланезии», так я вам скажу, что экономика Афин была устроена очень похожим образом.

Это я все к тому, что... Вот, есть одна история, которая называется «про рынок». Но оказывается, что рынок не функционирует без государственной инфраструктуры, которая ему обеспечивает это функционирование. И проблема заключается в том, что это уловка 22, потому что, с одной стороны, нужна государственная инфраструктура, чтобы запретить, например, рабов, о которых я уже упоминала. А с другой стороны, оказывается, что именно это же самое государство является одним из главных паразитов на рынке. И проблема заключается в том, что помимо рынка есть группа интересов, то есть те люди, которые хотят манипулировать экономикой так, чтобы получать внеэкономическую выгоду из своего положения.

Собственно, вот я только очень коротко остановлюсь на деятельности двух групп интересов. Одна – это, конечно, то, что случилось, собственно, в России. Вот сейчас у нас разгорелся спор, что было не то с российской приватизацией. Ну, с российской приватизацией, с российскими реформами была одна очень простая вещь не та. Реформаторы думали, что всё, что не социализм, есть рынок. Кстати, я сама так думала в то время. Сейчас я склонна думать, что всё, что ни есть рынок, есть социализм в той или иной степени. И проблема заключалась в том, что когда Россия стала свободной, то в ней осталось 2 крупнейших группы интересов, которые не были заинтересованы в рынке. Они были, может быть, заинтересованы в рынке абстрактно, да? Вот, все общество было заинтересовано в рынке. А красные директора, чекисты, бывшие коммунисты и так далее – они не были заинтересованы в рынке, они были заинтересованы в том, чтобы за счет своего властного статуса сохранять привилегированное положение и иметь доступ к исключительным ресурсам. Собственно, власть перед ними вынуждена была капитулировать: а) она вынуждена была раздавать им собственность, б) она вынуждена была печатать деньги, чтобы им их раздавать. В стране началась гиперинфляция именно для того, чтобы удовлетворить интересы этой группы населения. Да?

Ну а, кстати говоря, когда... Это еще 4-я, еще одна проблема, когда булочник не может быть булочником – если в стране гиперинфляция. Тогда невыгодно продавать булочки, тогда выгодно покупать какой-то товар и не оплачивать его хотя бы в течение нескольких недель и тем самым получать выгоду на разнице курсов. И рушится всё.

Так вот. В стране было 2 группы интересов. Одна из них называлась «красные директора». Ну, не красные директора, а вот вся эта коммунистическая бывшая... Номенклатура. А другая называлась «народ». Все-таки, 90% экономики, ну, может, чуть меньше работало на военные нужды. Очень много людей делали вид, что работают, а государство делало вид, что им платило. В принципе, им было бы лучше, если бы они стали предпринимателями. Но это в принципе. А на практике они сидели в своих пятиэтажках, не знали, чем детей накормить, и они хотели, чтобы им сделали хорошо и счастливо.

Вот это одна история про то, как неучитывание того, там, не знаю по каким причинам, того, что группы интересов могут полностью деформировать любую свободу, любую демократию и любой рынок, это все привело к тому, чем кончились российские реформы. Собственно, примерно то же сейчас происходит в Грузии, потому что, вот, казалось бы, в Грузии все было хорошо, в Грузии в отличие от России реформы, действительно, были капитальные. Но оказалось, что старые группы интересов, причем примерно в том же составе (люмпены и бывшие) способны обрушить эту замечательную картинку.

Я могу привести еще один пример, который, на мой взгляд, совершенно поразительный и он связан с тем, что я довольно много сейчас по другому поводу, из-за книжки, которую я пишу, занимаюсь историей рабства. И вот у меня всегда был один вопрос. Скажем, есть такая культура, которая называется «сахар». И так получилось, что в большом количестве обществ, которые занимались возделыванием сахара, будь то Гайана, будь то Маврикий, будь то Карибские острова, это делалось с помощью рабов. То есть это была рабовладельческая рыночная экономика. У меня всегда был вопрос: ну, наверное, значит, рабовладельческая экономика была выгодна, если это происходило везде. Более того, даже тогда рабство отменили, то на многие острова продолжали завозить индийцев или китайцев, причем на условиях, которые мало отличались от условий рабов, даже не отличались совсем с точки зрения экономики. Понятно, они полностью отличались с точки зрения личной свободы, но с точки зрения экономики там, допустим, когда в британскую Гайану завозили индусов, то 30% из них мерло по дороге, до 30%. То есть примерно так же, как у рабов. Значит, возникает вопрос: значит, это было выгодно?

А дальше рассказываю историю, которая меня потрясла. В середине XIX века такого же рода рабский труд, ну, грубо говоря, как нынешних таджиков завозят применялся в Квинсленде, в Австралии, только завозили меланезийцев. Ну, жили они в тех же условиях, мерли как мухи. Единственное, что они получали, они получали так называемую торговую коробочку по окончании кабального контракта. Они вот с этим приданым (это была небольшая коробка, в которой всякие нитки были, там, поделочки), они ехали и женились.

Вот, тоже огромные сахарные плантации были в Квинсленде. А в конце XIX века Австралия говорит «А всё, мы тут больше мигрантов не пускаем» и всех меланезийцев выселяет. И начинает практиковать ситуацию, при которой работают только белые фермеры на маленьких хозяйствах, а не рабский труд на плантациях (квазирабский). И что вы думаете? Оказалось, что он в несколько раз прибыльнее.

Еще раз. Меланезийцы вот эти несчастные работали, по свидетельству современников, 22 часа в сутки в страду. Простите, но если фермеры обрабатывали втрое большее количество участков, не говоря уже о том, что там не прыгали в чаны с патокой, не рубили себе мачете руки, не шастали по ночам, убивая друг друга... А меланезийцы этим отличались – у них враждебные кланы продолжали убивать друг друга, вот, когда они в этой ситуации находились. Да?

Простите, если меланезийцы работали 22 часа, то сколько же работали белые, 66? Дальше возникает вопрос. Хорошо, а если труд свободного был настолько более прибыльный, то почему же в течение нескольких сотен лет существовали плантации и рабство?

Ответ заключается именно в этом слове – группа интересов. Ответ заключается в том, что встаньте не на точку зрения экономики, а на точку зрения плантатора. Плантатор – это чрезвычайно развращенные люди, которые, как правило, мало работали, иногда они даже не были на своих плантациях, теряли при этом огромные деньги. Вот он сидит. Вот у него рабы. Вот его рабы ничего не едят, но он жрет 20 блюд. Его там обмахивают опахалом, ему чешут пятки. Как вы думаете, ему есть дело до того, что если все это превратить в фермы, на которых работают свободные люди, то это, видите ли, для экономики будет более прибыльно? Ему какое дело, что булочники прибыльней? Ему интересней рабы.

Вот, это та история, которую я хотела вам рассказать. Собственно, у меня уже, боюсь, не остается времени поговорить о господине Полонском. И главное, что я в этой истории хотела рассказать очень простую вещь, что, к сожалению, рынок не существует без государства. К сожалению, нам кажется, что это очень просто, да? Вот, пришел Рокфеллер и создал монополию, пользуясь исключительно рыночными законами, потому что в конечном итоге Рокфеллер пользовался исключительно рынком. В конечном итоге все приемы, которые он употреблял, могли употребляться только в условии, когда его собственная компания была гораздо более эффективна, чем другие, когда он продавал что-то по демпинговым ценам... Понятно, что если у вас компания сопоставимого размера и ты продаешь дешевле, но себестоимость у тебя дороже, то ты сам себя ранишь в пятку, да?

Так вот для того, чтобы существовали Рокфеллеры, оказывается, нужна очень специфическая форма государства. И вот это, собственно, то, о чем я хотела в этой истории рассказать, что рынок и государство – это такие близнецы, которые находятся в антагонистическом противоречии. Что основная разница с тем, что было при Адаме Смите и что мы видим сейчас, что, к сожалению, без государства рынок не существует, хотя именно государство способно его угробить за милую душу.

ОГЛАВЛЕНИЕ. ПОЛИТИКА. ЮЛИЯ ЛАТЫНИНА В ПРОГРАММЕ "КОД ДОСТУПА".