leon_orr

Этот рассказ является парой к ранее опубликованному мной рассказу “Ещё одна осень” ( журнал “Млечный путь” № 3, 2013). Он развивает сюжет, подходя к нему с другой стороны.
Рассказ был опубликован в журнале “Млечный путь” № 1 за 2015 год.

Александр Петрович постоял, держа телефонную трубку в руке и тупо глядя на нее.
Затем он осторожно положил трубку на рычажки аппарата и сел в кресло. Двигался он механически, словно тело его работало отдельно от сознания, а потому, сев, принял крайне неудобную позу, но долго ее не менял, так и сидел, скособочившись и глядя перед собой ничего не выражающими глазами.

Часы стучали на стене, экран телевизора безмолвно ( Александр Петрович выключил звук, когда зазвонил телефон ) корчился человеческими фигурами, цветными пятнами; дождь хлестал в окно, был поздний вечер, нужно было ложиться спать.
Только что Александру Петровичу позвонили из больницы и сообщили, что жена его умерла.

Голос в трубке звучал профессионально скорбно. Сделав сообщение, он умолк, ожидая, видимо, каких-то слов в ответ, но Александр Петрович молчал, а потому голос попрощался с ним, и его сменили короткие гудки.

Александр Петрович промолчал не из невежливости или потрясения. Он просто не понял, что там ему сказала эта женщина, хотя все слова расслышал прекрасно. Он и сейчас еще, сидя в кресле, все повторял их, но смысл фразы никак не улавливался, и Александр Петрович все никак не мог остановиться, все повторял и повторял:

- Ваша жена скончалась десять минут назад, ваша жена скончалась десять минут назад вашаженаскончаласьдесятьминутназад вашажена...

Что за нелепость! Это чья-то идиотская шутка – вот он узнает, чья! Разве так можно шутить?!
- Вашаженасконч... - Не могла она умереть. Не с чего было ей умирать, разве здоровые люди умирают? Простое обследование, почему это она скончалась, что с нею там делали?!
- Вашаженаск...

Жену Александра Петровича две недели назад увезли на «Скорой» в больницу, когда он ещё не вернулся с работы. Видимо, кто-то из сестер нашел в ее вещах записную книжку, потому что ему позвонили, сообщили, в какой палате лежит жена и заявили, что доктор такой-то – как же его фамилия? – ждет Александра Петровича у себя, как можно быстрее, как только тот сможет.
Александр Петрович в больницу не поехал в тот день: вторник, ехать далеко, а ему приходилось рано вставать на работу. Поездка обязательно выбила бы его из колеи, и назавтра на работе его клонило бы в сон, поэтому он решил, что поедет в выходные.

Александр Петрович не понял, с чего это жене приспичило вызвать «Скорую», но, впрочем, чего ещё мог он ожидать — при её-то мнительности!

В начале их совместной жизни он некоторое время реагировал на ее бесконечные простуды, бессонницы, мигрени; беспокоился, пугался, но очень быстро поймал себя на том, что беспокойство его изменило характер, а потом и вовсе превратилось в раздражение и сарказм, потому что сколько ж можно-то?!
Да и не верил он в ее болезни. Известно, у женщин на все одна отговорка: « Голова болит», - и все тут!

Жалобы жены на плохое самочувствие Александр Петрович, тогда еще — просто Саша, стал со временем относить на счет лени и нежелания заниматься домом и хозяйством.
Она, правда, не слишком любила возиться с уборкой, стиркой и мытьем посуды, и ему приходилось воспитывать ее, не давать потачки.

Случались, конечно, проколы. Однажды он заставил ее мыть посуду, хотя она жаловалась на дурноту и головокружение, а через некоторое время застал ее в беспамятстве на кухонном полу и долго не мог привести в сознание.

Никто не посмел бы назвать Александра Петровича злым человеком, нет. Просто существует же некий порядок, которого все должны придерживаться, а жена его порядок этот нарушала, и это не могло не раздражать.

Разве можно его винить в той ее ангине, которая дала осложнение на почки? Он и понятия не имел, что она больна! Ну да, жаловалась, ноги болели, вроде бы, так после рабочего дня и у него, бывало, ноги болели.
Тогда она его, конечно, крупно подставила: больше месяца болела, все было на нем, - и разве ж это справедливо?

Александр Петрович снял телефонную трубку, но осознал, что звонить в такое время, собственно, некому, повертел трубку в руках и положил на место.

Она там какие-то свои комплексы испытывала из-за болезней, чувство вины перед ним — он знал это и не собирался ее успокаивать: женам полезно чувствовать себя виноватыми перед мужьями, они тогда вежливее бывают, чем уверенные в своей непогрешимости.

Но его жена каким-то непостижимым образом, одновременно с чувством вины, ощущала себя и непогрешимой, тем не менее. Она даже предлагала развод! И не один раз!

В глубине души он был бы не прочь вновь стать свободным, беспечным и независимым, и, конечно, правильно было бы воспользоваться моментом, но досада на то, что она первой проявила инициативу, вынудила его бурно отказаться от столь заманчивой перспективы, и они оба продолжали тянуть тяготившую их лямку изжившего себя брака.

Как-то быстро он себя изжил, буквально в несколько лет, а почему, Александр Петрович не знал. Он не особенно задумывался на эту тему, просто чувствовал, что ему абсолютно не интересно слушать эту женщину, ходить рядом с нею, дотрагиваться до нее — не говоря уж о большем. И уж тем более его не интересовало, что там происходит с ее головой — и в прямом, и в фигуральном смыслах. Что она думает, чувствует, что у нее болит, а что болеть перестало...
Александр Петрович понимал, что и ей так же скучно и необязательно с ним, но и это его не волновало.

Однако, они все же разговаривали, и он страшно раздражался, если она вяло относилась к затронутой им теме. Интересно ей или нет, не имело для него никакого значения. Существовал порядок, мужья и жены должны общаться, а ее абсолютное равнодушие к его темам этот порядок нарушало, и допустить подобное нарушение было нельзя. Нет, конечно, его задевало, что она пренебрегает тем, что волнует его, он не раз ее в этом обвинял, и она ему дерзила, говорила, что это его вина, а не ее, что сам-то он не разделяет ее интересов, так с какой же стати от нее требует такого внимания к интересам своим.
Она была странной. Он понял это давно, ещё до женитьбы, но думал, что семейная жизнь ее изменит.

Сам он ведь тоже, пока они встречались, старался выглядеть иным, чем был, лучше, что ли, это уж так заведено. Костюмчик, галстук, беседы о поэзии, о смысле жизни... Но это все игра, и все понимают, что это игра, придерживаются ее правил, но всерьез никто не принимает ни этого вечно праздничного вида на свиданиях, ни этих разговоров, не имеющих никакого практического значения — это всего лишь брачный танец, заявка о намерениях, не более того.

Поэтому, когда в один прекрасный, хотя на самом деле, ничего прекрасного в нем не было, день жена заявила Александру Петровичу, что разочарована тем, как быстро он опустился и обрюзг, она его удивила этим заявлением несказанно.

Нет, какое-то время они еще продолжали разговаривать, иногда целыми ночами не спали, и это было даже здорово, но сколько мог продолжаться подобный накал чувств? Любой огонь ослабевает рано или поздно, а иначе ведь можно сойти на нет, если эмоции свои не контролировать.
Александру Петровичу контроль над эмоциями дался очень легко. Он ожидал того же и от жены — все же женщины быстрее охладевают, - но не тут-то было!

Александр Петрович вскочил с места и нервно беспорядочно заходил по полутемной комнате, наталкиваясь на мебель. Свалил стул, тот упал с грохотом, и из комнаты сына послышался недовольный голос:

- Эй, что там у тебя?

И тут до Александра Петровича дошло, что сын-то еще ничего не знает! Без стука распахнул он в комнату сына дверь и молча остановился на пороге. Сын смотрел на него, не понимая смысла этого вторжения, потом лицо его приняло досадливое выражение и он сказал одно слово:

- Ну?
- Мама умерла, - почти беззвучно произнес Александр Петрович и поразился тому, как обыденно прозвучали эти слова, как бессмысленно, ничего не объясняя и не неся в себе никакой эмоциональной нагрузки.
Сын уже снова отвернулся к монитору.
- Что ты сказал? - спросил он безразличным тоном, явно думая лишь о том, что делал в данный момент, гоняя курсор по экрану.
- Мама умерла, - произнес отец громче, - отвлекись, наконец.
- У вас вечно что-то происходит, а я каждый раз должен отвлекаться? В конце концов, это ваши дела...- тут сын осекся и резко повернулся к отцу, - что ты сказал?
- Ты слышал, что я сказал.
- С чего ты взял, что она... Видение тебе было?
- Мне позвонили.
- Кто?
- Откуда я знаю, - Александр Петрович уже начал раздражаться, - из больницы позвонили и сказали, что десять минут назад...

Повисло молчание. Сын и отец смотрели друг на друга и ничего не говорили. Вообще-то, между ними никогда не наблюдалось особого взаимопонимания, но в этот момент они понимали друг друга очень хорошо: за две недели, что их мать и жена находилась в больнице, они ни разу ее не навестили.

Стояла промозглая поздняя осень, шли холодные нудные дожди. После работы хотелось лишь одного: поскорее добраться до дома, сесть в теплое кресло или лечь на диван, включить телевизор и не думать ни о чем.

Александр Петрович в эти две недели даже и не на диван ложился, придя домой, а сразу забирался в постель и часто засыпал под бормотание телевизора. Проснувшись утром, выключал его и шел на работу.

В выходные тоже не получалось выбраться к больной: они с сыном поздно просыпались, вяло двигались по квартире, и дни проваливались куда-то незаметно и бесшумно.

Да они и не считали ее больной. Обследование — это ведь не болезнь, это, как следствие перед судом, но только суд может с уверенностью сказать, виноват ли подсудимый или нет.

- И что теперь делать? - спросил сын.
- Откуда я знаю?! Завтра буду звонить, узнавать. Я ведь впервые в такой ситуации!

Это была правда. До сих пор ему никого еще не приходилось хоронить. Жена свою родню хоронила сама, и он представления не имел, куда нужно обращаться и что делать. У нее никого не осталось, умерли все, он с детьми были единственными ее близкими людьми. Тут ему стало нехорошо, возникло ощущение, как если бы душу начало тошнить и выворачивать.

Он опять оказался виноват перед женой, как то и дело оказывался виноватым на протяжении всей их совместной жизни, и деться от осознания своей вины ему некуда. Сын, впервые в жизни, сочувственно смотрел на него. Видимо, правда, что общее горе сближает.

- Наташка знает? - голос сына прервал поток его мыслей.
- А?
- Я спрашиваю, Наташка и Женька знают? - это были младшие дети. Они жили в другом городе: Женька, самый младший, учился там в университете, а Наташка, окончившая этот же университет парой лет раньше, работала в альма матер, и они с братом на двоих снимали квартиру.
- Не знаю.
- Что значит, не знаешь? - сын уже опять говорил раздраженно, как всегда он разговаривал с родителями, - ты ей звонил?
- Нет.
- Так надо позвонить!
- Зачем?
Ты что, уже вообще?! - сын покрутил у виска пальцем, зло глядя на отца, - как по-твоему, зачем им знать, что мать умерла?
- Почему я?
- А кто — я?!
- Хотя бы.
- Слушай, это ваши дела, ты меня в них не впутывай. Она была твоей женой.
- И твоей матерью.
- И что? Если бы тебя в живых не было... - тут сын осекся и слегка покраснел, но быстро оправился, - я хочу сказать, что если бы я был главой семьи, то всеми этими делами занимался я, но пока ты...

Александр Петрович уже не слушал его. Он думал о том, что как-то неправильно они себя ведут. Разве так должны вести себя люди, потерявшие самого близкого человека, люди, у которых общее горе?!

Но тут Александр Петрович потрясенно осознал, что никакого горя он не испытывает! И чувства вины тоже: куда-то оно улетучилось, пока они с сыном пререкались.
Раздражение — да, недовольство — да, но горя не было.
Завтра, по милости жены, ему, возможно, придется выслушивать выговоры от медперсонала за невнимание к больной, ощущать на себе косые взгляды, слышать шепоток за спиной... А за что?! Всего лишь за то, что жизнь тяжелая, работать приходится много, и тут уж не до сантиментов. Больницы ведь на то и существуют, чтобы обеспечивать полноценный уход за больными...а жена его и больной не была, нужно еще выяснить, что это с ней там такое сделали, что здоровый человек за две недели у них умер... И чего бы он к ней приходил? Они и дома, бывало, за вечер слова друг другу не говорили, чего бы он там сидел возле нее?! Какого черта ей приспичило ложиться в больницу, впутывать в их взаимоотношения посторонних людей, которых она-то сама, конечно же, очаровала, ведь она всегда, всю жизнь очаровывала всех вокруг, и потом все эти очарованные смотрели на него непонимающими глазами, явно спрашивая себя, на кой он ей сдался.

Всю жизнь она не щадила его самолюбия, вечно демонстрировала свою эксклюзивность, как сказали бы сейчас, свою необычность, свои таланты, а что ощущают рядом с ней простые люди, талантами не отягощенные, ее никогда не интересовало...

- Алло! - раздался в телефонной трубке голос дочери. Александр Петрович и не заметил, что, оказывается, набрал ее номер. Голос был какой-то безжизненный и слегка, как бы, насморочный. - Алло.
- Наташа, это папа говорит.
- А.
- Ты знаешь...
- Знаю, папа, знаю, - прервала дочь его, и он понял, что она плачет, - отсюда и насморочный голос.
- Откуда?
- Мне позвонили из больницы.
- Да, нам тоже.
- Знаю, это я попросила их позвонить тебе.
- Ты?
- Да. Должны ведь были вы узнать...- голос пресекся, было слышно, как дочь старается подавить рыдание.
- Откуда у них твой телефон?
- Да я им сразу его дала, как только маму в больницу отвезла.
- Ты отвезла? - тупо переспросил Александр Петрович.
Я, папа, я! Кто же еще?! Кому еще было дело до ее здоровья?! - дочь уже кричала в трубку.
- Но...каким образом?
- Ох, папа...Я в тот день в вашем колледже лекцию читала, ну, и после заехала к вам, а мама там чуть жива. Ей с вечера еще плохо стало, но она как-то перемогалась и даже пыталась ужин приготовить. Я и вызвала «Скорую», а они ее сразу на носилки и в больницу...
- Почему же ты мне ничего не сказала?!
- Тебе? А зачем? Тебя врач на беседы сколько раз вызывал — ты пошел? Что думаешь, я не знаю, что ни ты, ни Эдька ни разу у нее не были?
- Но мы же работаем...
- А мы — нет?! Мы с Женькой еще и живем за сто километров, но ездили ведь к маме через день...
- Через день?
- Представь себе. Она так радовалась, когда нас видела. А у Женьки, между прочим, сейчас решается вопрос, поедет ли он в Принстон на стажировку, и ему нужно в универе пахать и пахать. Но, несмотря на это, он к маме ездил. Еще и со мной поругался, когда я пыталась ему сказать, что буду одна ездить. Да он и сегодня там был, она при нем... ушла. Его домой на больничной машине привезли, он и сам почти больной от переживаний.

Александр Петрович молчал, молчание затягивалось.
- Папа, ты здесь? - спросила дочь.
- Да, - глухо ответил он.
- Я давно хочу у тебя спросить, ты маму любил? Она мне говорила, что поженились вы по безумной любви, жить друг без друга не могли — это правда, или мама себе сказку придумала, чтобы жить легче было?
Александр Петрович молчал, и дочь, подождав немного, повесила трубку.

Он узнал, что она вернулась, что у неё не получилось зацепиться в столице и теперь она работала в том же институте, что и он. «Двигала науку».
Он криво усмехнулся, когда узнал, что она теперь работает в самой главной, самой важной лаборатории, куда многие хотели бы попасть, да кишка у них была тонка. А вот она попала. Говорили, что завлаб специально ездил в министерство — просить её к себе на работу.

Сам-то Александр Петрович, тогда — Саша — к научным кругам никакого отношения не имел. В его обязанности входило следить за оборудованием и гонять работяг, чтобы они вовремя делали профилактику исправному и чинили сломавшееся.
Работали они на разных этажах, он, по большей части — в подвале, где находились мастерские. Обедали тоже в разное время, так что Саша увидел её — впервые после выпускного вечера в школе — на вечере встречи выпускников.
Она не слишком изменилась, разве что стала ещё сдержаннее, чем была в старших классах, но от неё всегда веяло холодком, особенно, в сторону тех, кто находился вне пределов её круга. Саша там и находился.

За десять лет совместной учёбы вряд ли они разговаривали больше двух-трёх раз — не находилось у них общих тем для разговоров. Да у неё с половиной класса, наверное, не находилось общих тем! При этом Саша видел, что другие относятся к ней хорошо, без обид, и только он, казалось, чувствовал себя оскорблённым её к нему невниманием.

За десять лет многое можно узнать о человеке, который не один час проводит в одних стенах с тобой, если даже у вас с этим человеком нет общих тем для бесед. Поэтому, конечно, Саша знал, что отца у неё нет, что живёт она с мамой, бабушкой и двумя тётками и что живут они хуже некуда: пенсии и зарплаты у её высокообразованных родственниц были мизерные, они не жили, а выживали. Она всегда одевалась хуже всех в школе — всё какое-то перешитое, лицованное, туфли носила не по одному сезону... Но при этом — Саша хорошо помнил — никогда не выглядела жалкой, держалась спокойно, на школьные вечера с танцами приходила неукоснительно и всегда приносила гитару, потому что все вечера обязательно заканчивались одной и той же мизансценой: она сидит посреди зала в кресле, принесённом энтузиастами из учительской, а остальные восторженно грудятся вокруг неё.

Последний раз она пела на берегу моря, где они встречали рассвет. Кресла там не было, она сидела в чьей-то лодке, а из-за горизонта по небу расплывалось розовое золото, которое, казалось, окрашивало её голос в тот же ликующий цвет.

Она уехала на следующий день после выпускного, сразу поступила, куда и нацелилась, и исчезла на шесть, теперь уже — почти на семь — лет.

Конечно, она приезжала в свой домашний женский монастырь, но как-то всё не совпадала с бывшими одноклассниками, и до них доходили только смутные сведения: учится отлично, должна получить красный диплом, уже есть печатные труды ( «А непечатные?» - глумливо подумал он тогда), ездила куда-то за границу на студенческий научный симпозиум; вроде бы, у неё роман с преподавателем.

Этот последний слух почему-то чрезвычайно его задел. Ну, конечно! Где уж ей крутить романы с мелкой сошкой — ровесниками! Ей профессора подавай, птица высокого полёта, а как же!

Иногда он сам удивлялся своей реакции — не только и не столько на неё, потому что ведь не было её, она существовала где-то далеко, да и существовала ли на самом деле, а не в его воображении?! Нет! Даже тень разговоров о ней задевала его так, словно были они когда-то любовниками, она его бросила, и теперь он узнаёт, что она вполне счастлива и благополучна, дрянь такая — это без него-то!

На вечере встречи, когда все они рассказывали о своих жизненных успехах, она сухо сообщила, что ей в этом смысле хвастаться нечем: эксперимент, который должен был подтвердить её гипотезу, пока результатов не дал, не так скоро появляются результаты, может пройти много времени, и никто не знает, сколько именно, а в аспирантуру она не стала поступать, потому что не хотела зря тратить время на никому не нужную диссертацию, ведь они, как правило, не имеют к настоящей науке никакого отношения.

Бывшие одноклассники скептически пожали плечами, пофыркали — каждый из них душу бы заложил за аспирантуру, как было поверить в такие отговорки?! — да и успокоились: в конце концов, они все взрослые люди, у каждого есть ради чего придумывать красивые отговорки, стоит ли всерьёз цепляться к словам друг друга, тем более, что, может быть, им больше встречаться и не захочется: жизнь одарит другими желаниями.

Однажды Саша вышел вечером прогуляться и вдруг обнаружил, что стоит возле её дома, и не только стоит, а уже вошёл в подъезд и открыл дверцу лифта. Он несказанно удивился произошедшему, потому что в мыслях ничего подобного не держал, но, однако, когда кто-то из её тётушек открыл дверь, назвал её имя и сумел понять, что она поражена не меньше, чем он сам.

- Пойдём погуляем? - сказал он неживым голосом.

Она молча кивнула и ушла в глубь квартиры, а он остался у входной двери и ни за что не хотел пройти в комнату, куда его зазывали её бабки-тётки.
Потом они часа два просто бродили по улицам и за это время не сказали ни одного слова. Шли они, вроде бы, наугад, но вдруг оказались перед её домом, она молча ему кивнула и ушла в тёмный подъезд.

Продолжение следует

ОГЛАВЛЕНИЕ. МОЯ ПРОЗА. РАССКАЗЫ