leon_orr

Дальше вся жизнь слилась в один бесцветный поток: ребенок, дом, покупки, уборки, болезни, режущиеся зубы, детский крик по ночам, еще ребенок, еще ребенок... детский сад, первое сентября, походы в зоопарк и кукольный театр...

У Саши отношения с детьми складывались странно: все трое вели себя с ним отчужденно, особенно дочь. Старшего сына возмутило появление двоих младших, он видел в них конкурентов и не хотел ничего им уступать. Ему казалось, что родители только младшими и поглощены, и по этой причине он отдалился и от матери, и от отца. Рос как-то сам по себе, старался избежать семейных развлечений, бесед по душам не признавал и, вообще, держался гостем в семье. Однажды только у них с Александром Петровичем состоялся более или менее доверительный разговор, из которого стало понятно, что сын считает себя усыновленным ребенком и потому не ждал и не ждет, что его будут любить наравне с родными детьми.

Александр Петрович ужаснулся тому аду, в котором жил мальчик все эти годы. Они с женой кинулись разуверять его, но он, кажется, так до конца им и не поверил и продолжал жить особняком.

Александр Петрович отхлебнул остывшего горького чая, покривился — и от горечи, и от того, что пустился в воспоминания. Самокопание ему претило, он предпочитал жить, как живётся, и не выискивать причин той или иной неудачи. Чего их было искать, если, как правило, неудачи случались по вине посторонних людей, с которыми, тем не менее, приходилось продолжать поддерживать отношения, ну, а уж если человек в этом не волен, какой смысл ему рыться в себе и клеймить себя? Не за что человеку клеймить себя! Это только дураки постоянно ощущают свою вину в неудавшейся жизни, а нормальному человеку и так трудно живется, чтобы еще какие-то несуществующие вины на себя взваливать.

Вот и не был он виноват в том, что постепенно любые разговоры с женой сошли на нет. Она, если и разговаривала дома, то только с детьми или по телефону. Ну, еще к столу звала или просила сделать что-то по мужской части: подвинуть тяжелое, достать что-то с антресолей. Хотя, когда подросли младшие, на антресоли стали лазать они. Старшего-то бесполезно было просить, он категорически отказывался от участия в семейном быте.

Потом разговоры матери с детьми переместились в детскую, и вне ее квартира была окутана тишиной, нарушаемой разве что телевизионными голосами. Александра Петровича эта тишина не тяготила: насобачившись на службе со слесарями, электриками и механиками, часто пьяными и всегда обиженными, дома он не хотел ни говорить, ни слушать. Ему и телевизор-то был нужен лишь потому, что под него хорошо дремалось, а там пусть мелет — его неделя.

Время текло так плотно, было окрашено так однообразно, что отделить один день от другого было почти невозможно. Разве что времена года да красные цифры в календаре становились какими-то вехами, но различить весну одного года от осени другого уже не получалось. Воспоминаний не было. Оглянувшись назад, Александр Петрович мог вспомнить только тот кусок улицы, по которому он ходил: утром — к автобусу, вечером — от автобуса. Магазин в соседнем доме: молоко, кефир, сметана, сырки для детей, сосиски... Мастерская в подвале института, крошечный его кабинетик, борщ и котлеты в столовой. Остальное — дожди, жара, снегопады, жёлтые листья под ногами, холодный квас в тени тополя, где стояла бочка...
И всегда молчащая жена. Какое-то время она ещё смотрела на него — сначала с удивлением, потом с каким-то обидным пониманием, потом отчужденно, а там и смотреть перестала. Она перебралась в детскую комнату, ставила там себе на ночь раскладушку. Александр Петрович жил теперь королем и телевизор к свой кровати перетащил, а когда дети просили разрешения посмотреть мультики, хмурился и чувствовал, что на его свободу посягают.

Но дети довольно скоро перестали обращаться к нему с просьбами, а потом и вовсе растворились в квартире: в его комнату они не заходили, ели в другое время, то и дело пропадали на занятиях в каких-то кружках, секциях, каких-то дополнительных школах — Александр Петрович не понимал, зачем это нужно, но не препятствовал, ему даже нравилось, если кто-нибудь из сослуживцев говорил ему: « Видел твоих, в музыкалку, видать, шли — папки для нот, такие шкеты, а туда же, умора! Надо бы и мне своего отправить, пусть на баяне выучится». Да и спокойнее было в доме, когда дети где-то там болтались. Хоть и пребывали они, в основном, в своей комнате, а все же какой-никакой шум доносился до Александра Петровича, и он морщился. Нет, пусть лучше учатся, чем дома галдят.

В кухню зашел сын, не посмотрев на отца, сделал себе бутерброд, налил кефиру в большую кружку и удалился. Вот, тоже, фрукт. Не курит, не пьет, с девками ни-ни, все дни и ночи за компьютером проводит, а что он с ним делает, непонятно. И где деньги берет, тоже непонятно. У отца не просит, еду на свои покупает и одет хорошо, Александр Петрович такое не стал бы на себя напяливать, но что вещи дорогие, он понимает. Не дошло бы до уголовщины какой! А как спросишь? Получишь в ответ такое, что потом не отмоешься, уже бывало, больше не хочется.
Александр Петрович тяжёлым взглядом посмотрел вслед сыну, вздохнул и вышел из кухни. Нужно было как-то скоротать время до утра, бесконечные тягучие часы, заполненные бесконечными тягучими мыслями.

*****

Потом, когда всё закончилось, Александр Петрович долго не мог понять, что это такое произошло с ним на кладбище.

Утро всё же наступило, и всё завертелось как-то само собой: непрерывно звонил телефон, какие-то люди выражали Александру Петровичу соболезнования, плакали в трубку, уговаривали его держаться. Потом он поехал в больницу, выдержал пытку разговора с врачом, встречу с дочерью и младшим сыном, с какими-то сослуживцами жены, которых он, конечно же, знал, но не мог почему-то вспомнить их имён.
Жену он не видел, пока не началась гражданская панихида в актовом зале института.

Институт все заботы о похоронах взял на себя, и Александру Петровичу только и осталось, что расписываться в каких-то документах, куда-то ехать, где-то сидеть — он не понимал ничего: ни куда его привезли, ни где он находится. В какой-то момент вдруг оказалось, что он пьёт кофе и ест пирожок, но откуда взялись и этот кофе, и этот, явно домашний, пирожок, он не имел никакого представления.

Его провели, почтительно поддерживая под локти, по длинному коридору, и он оказался в зале, где на возвышении стоял заваленный цветами гроб. Рядом с гробом стояли стулья, на них сидели, обнявшись, дочь и младший сын, оба во всём чёрном, а старший стоял по другую сторону, как всегда, отдельно от них. Одет он был обычно, смотрел хмуро и отчуждённо. Александра Петровича подвели к гробу, и он, впервые за две недели, увидел жену. Вернее, только её лицо, выглядывавшее из вороха цветов, заполнявших воздух запахом свежести и влаги.

Лицо той, что лежала в гробу, было невероятно белым, голубоватым даже. Уже потом, через много дней после похорон, Александр Петрович осознал, что именно сказал ему врач, объясняя причины смерти его жены: внезапно открывшееся кровотечение, которое не удалось остановить и которого не случилось бы, если бы она вовремя попала в больницу и ей вовремя сделали операцию.
И ещё он вспомнил, с какой ненавистью взглянула на него дочь, когда врач умолк.

Александр Петрович стоял возле гроба. Играла музыка, жуткий, раздирающий душу траурный марш, казалось, заполнил собой всё пространство. Какие-то люди произносили слова: «Огромный талант, открытие эпохального значения, не завершила, замечательный человек, товарищ, преданная, по-настоящему интеллигентная, невосполнимая утрата; мы, её ученики постараемся; она всегда была для меня примером, мужество, красавица; а пела как, прекрасная мать, я её любил, любила, любили, не забудем, не забуду, не забудем...»
Потом было кладбище, там тоже говорили речи, тоже играл оркестр, какой-то мужик с гитарой вышел к развёрстой могиле, коснулся струн, и все вдруг хором запели — и дети пели, даже старший сын — только Александр Петрович не знал слов этой песни. Он догадался, что это жена её сочинила, но он никогда не слыхал её раньше и слов не знал, не знал, не знал!

И тут он закричал.
Люди смолкли испуганно и потрясённо, толпа отшатнулась от могилы и остолбенело смотрела на Александра Петровича, который, зажав уши руками, кричал, надсаживая голос, и никак не мог замолчать.
Потом он умолк и упал бы, наверное, но к нему подскочили, подхватили, повели, а что было дальше, он долгое время не помнил, как будто кто-то мягкой белой резинкой «слон» стёр часть памяти с ватманского листа, заполненного серым рисунком, сделанным слишком мягким карандашом.

*****

Однажды, в начале лета, Александр Петрович возвращался с работы позже обычного: все старались закончить дела до ухода в отпуск, аврал следовал за авралом, то и дело он задерживался в институте чуть ли не до ночи.

Стоял мягкий вечер, но на улицах почему-то было безлюдно, и шаги Александра Петровича звучали как-то особенно гулко. Александр Петрович шёл не спеша. За день он сильно устал от пребывания в четырех стенах, от табачного дыма, громких раздраженных голосов, криков, скрежета металла и прочих производственных шумов, поэтому не торопился домой, радуясь тишине и свежему воздуху.

Что-то знакомое показалось ему в этой его прогулке, в запахах летней ночи, в звуке собственных шагов, в самом состоянии утомления и ощущении отрады от его утоления. Александру Петровичу показалось, что так уже было: он шёл, усталый; было лето, было тихо, он шёл и пришёл...
Тут он понял, какое именно воспоминание шевелилось в нём и никак не могло вырваться наружу. Вот так же он шёл после свадьбы товарища, в тот вечер, когда пришёл к ней, а она была одинока, больна несчастна и приняла его за друга и опору.

Александр Петрович резко, словно напоровшись на невидимую преграду, остановился, и на него обрушилось оглушительное чувство, будто у него было что-то очень ценное, очень хорошее и важное, а он его не оценил, не сберёг, утерял.
И серый рисунок, который, оказывается, белая мягкая резинка «слон» вовсе не стёрла, вновь проступил на ватманском листе его памяти.

Теперь уже навсегда.

ОГЛАВЛЕНИЕ. МОЯ ПРОЗА. РАССКАЗЫ