МОЯ ПРОЗА. БЕГСТВО В ПОЛНОЧЬ.
Monday, 18 July 2005 13:05![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
leon_orrПояснения в скобках.
Роман этот я начала писать много лет назад, еще в Питере. Писать его было, на удивление, легко. У меня было такое ощущение, что я и не придумываю ничего - настолько просто и сами собой являлись мне образы и коллизии. Настроение у меня было отличное до одного странного вечера.
Я училась тогда на компьютерных курсах и возвращалась домой уже в темноте. Пройдя арку ворот, я сразу увидела, что в трех наших окнах нет света, хотя весь дом был освещен.
Какие-то слабые огоньки мелькали за стеклом, видимо, муж зажег свечи, которые мы стали держать наготове последний месяц с того момента, как свет в нашей квартире стал отключаться, с удручающим постоянством, чуть ли не каждые три-четыре дня.
В подъезде тоже было темно: кто-то стянул годные лампочки для своих нужд, а жилконтора отказалась ввернуть новые.
У меня в сумке был фонарик, но почему-то в тот вечер мне не захотелось входить в темный подъезд одной, и я бросила в окно квартиры камешек.
Муж подошел к окну, увидел меня и, покивав, скрылся в глубине квартиры - пошел открывать мне дверь. Честно говоря, ему приходилось делать это частенько: я всегда была трусихой, и предпочитала, чтобы он или сын встретили меня на лестнице.
В комнатах и на кухне горели свечи. Дочь рисовала, сидя за обеденным столом при их колеблющемся свете, сына не было дома - болтался где-то с друзьями.
Муж сказал, что свет погас, буквально, минут за десять до моего прихода и что аварийку он уже вызвал.
Только он успел сообщить мне об этом, как в дверь постучали. Это была аварийная бригада, прибывшая с рекордной скоростью: с момента вызова прошло не более двадцати минут.
Я и сама не знаю, но почему-то такая оперативность не вызвала во мне радости, а наоборот, поселила в душе тревожное чувство.
Рабочих было трое. Они сообщили, что есть решение прозвонить всю проводку в квартире - уж слишком часто у нас гаснет свет при исправных пробках. Двое из них начали разматывать какие-то провода, подключать приборы, третий сказал, что нужно оформить протокол испытаний. Он велел своим напарником начать с кухни и коридора, а сам расположился за обеденным столом, небрежно сдвинув в сторону рисунки и карандаши, чем вызвал сердитый взгляд у моей дочери, не замеченный им.
Но зато его внимание привлек мой рабочий стол с пачкой бумаги, листами рукописи и расчехленной пишущей машинкой.
"Пишете? - со странной ухмылкой спросил он, - Вот потому у вас свет и гаснет, то и дело".
"Что вы имеете в виду?"
"Дак, ясно ж. Вот простой человек... не пишет ничего...та и не читает - разве что, программу передач. Дак у него и свет не гаснет, чуть не каждый день..."
"Какая связь, я не поняла."
"А такая, что он не эксплуатирует электропроводку, как вы, без продыху, она и не изнашивается, не устает потому что..."
"Простите, можно ваше удостоверение?"
"Чиво - удостоверение? Не верите, что я электрик? Электрик, электромонтер первого разряда - вот, читайте."
Документы были в порядке.
"Вы бы, чем аварийку вызывать, занялись бы с мужем чем приятным с полезным - а завтра, глядишь, свет бы сам собой наладился."
"Вы знаете, может быть, мы на этом расстанемся с вами? У меня нет никакого желания выслушивать ваш бред. Мы попросим прислать другую бригаду."
"Дак, нету для вас другой бригады. Эт' для кого других - пжалста, а к вам, все равно, мы приедем. Я вам дело говорю: писать перестаньте. Ну, зачем вам эти глупости?
Тем более, прошу вас учесть тот факт, что вы в своих писаниях касаетесь проблем и событий, которые находятся вне сферы вашей компетентности, что может повлечь за собой совершенно непредсказуемые последствия, как лично для вас и вашей семьи, так и для всего происходящего, в целом."
Я сидела, ошарашенная такой резкой сменой лексики. Смысл сказанного тоже был странен и темен для понимания.
Откуда он знал, о чем я пишу? Почему мои фантазии могут нанести мне вред? Что такого происходит, чему они тоже могут навредить? У меня играло воображение, я записывала плоды его игры - как это могло влиять на реальный мир?! А главное, - какое ему было дело до моих литературных упражнений?!
Казалось, монтер - или кто он, там, был на самом деле - вполне удовлетворился моим видом. Он закончил заполнение какой-то ведомости, в которой корябал что-то в течение всего нашего разговора, попросил меня поставить подпись и позвал остальных.
Они ввалились в комнату, сопровождаемые моим мужем, и уставились на меня.
"Все в порядке, - сказал мой непрошенный собеседник, - все замеряно, запротоколированно и сказано. Думаю, больше свет гаснуть не будет."
С этим они и удалились, оставив меня в полном недоумении, вызвавшем даже легкий ступор.
Свет, и в самом деле, вспыхнул, дочка с радостными воплями стала носиться по квартире и задувать свечи, а я вдруг услыхала голос мужа, - но не раньше, чем он тряхнул меня за плечи, - он спрашивал меня, хочу ли я чаю и что со мной такое, он уже горло надорвал. крича, а я его не слышу.
Я рассказала ему о странном разговоре с непонятным монтером, но сочувствия не встретила.
"Подумаешь, клеил он тебя, вот и нес околесицу! Завтра ты уже ничего помнить не будешь. Устала сегодня, наверное, вот нервы и шалят."- легкомысленно сказал муж и ушел на кухню ставить чайник.
Назавтра подступили новые заботы, и удивительный разговор потихоньку стал тонуть в недрах памяти, правда, при этом, время от времени, словно бы царапал ее то одной, то другой острой гранью, почему и не забывался напрочь.
Работа над романом застопорилась, потому что мы вдруг получили разрешение на выезд, которого ждали уже больше года, и навалилось столько работы, что больше ни о чем думать я не могла - не было ни времени, ни сил.
Все дни я носилась - оформляла кучу разных бумажек, продавала имущество, взамен покупала что-то, нужное в дорогу, составляла списки книг и ходила с ними в букинистические магазины, отрывая от себя каждую книгу с кровью. Одновременно нужно было паковать багаж, добывать продукты и кормить семью, водить дочь в школу , хореографическое училище и на музыку, да и мало ли возникало повседневных дел и забот!
Наконец, наступил момент, когда нужно было все фотографии и рукописи сдать в специальный отдел таможни для экспертизы и получения разрешения на вывоз. Я отвезла коробку и стала ждать результата.
Извещение пришло по почте - слегка помятая и грязноватая открытка, которая предписывала мне явиться в такой-то день и такой-то час в кабинет номер...
Человек, сидевший в этом кабинете, вскользь глянул на меня, и потом я во все время короткой беседы больше его глаз не видела.
Он показал мне на опечатанную коробку с размашистой надписью "К вывозу разрешено" и подал бланк разрешения. Рядом с коробкой лежала папка с рукописью романа и конверт с фотографиями.
"Документы, лежащие в коробке вам разрешено вывезти. А вот эту папочку и этот конвертик... Есть решение, что их вывозить нецелесообразно."
"Почему?"
"Этого я вам сказать не могу, это не в моей компетенции."
"А в чьей?"
"И этого я вам сказать не могу, извините."
"Но почему нельзя вывозить?"
"Потому что принято решение".
"Но кто его принял?"
"Вы знаете, вам лучше уйти. Забирайте свои документы и освободите кабинет - я человек занятой, некогда мне с вами в сказку про белого бычка играть. Нет-нет, папочку оставьте, и фотографии тоже, они вам больше не понадобятся."
"Как это - не понадобятся?! Это мои вещи!"
"Но вы уезжаете, а их все равно взять с собой не можете, так зачем они вам нужны?"
"А вам?"
"Мне, - он подчеркнул голосом слово "мне", - мне лично они не нужны. Но у нас есть установленный порядок: все документы, не получившие разрешение на вывоз, остаются в нашем архиве."
"Бред какой-то! Мне они нужны, но я их вывезти не могу, вам они не нужны, но вы их кладете в архив! Вы сами слышите, что несете?"
"Вам очень хочется заработать неприятности? Оскорбление должностного лица при исполнении... Могу организовать."
Я плюнула, забрала коробку и ушла, хлопнув дверью.
В автобусе по дороге домой я пыталась осознать происшедшее. Кое-как еще можно было понять, чем не угодил им мой роман: ну, допустим. я там нечаянно задела какую-то секретную тему, сама того не зная, ладно, но зачем им понадобились мои фотографии студенческой поры? Это были групповые снимки: я с сокурсниками на субботнике - убираем территорию студгородка, вечеринка в общежитии, первомайская демонстрация, поход - поем у костра...
Люди на этих фотографиях были одни и те же, кто из них мог заинтересовать органы, было непонятно. Насколько мне было известно, никто из моих однокашников не достиг сияющих высот, не выбился в великое начальство, не разбогател. Так я и не поняла, чью личность нельзя было светить за границей.
Домой я приехала злая, весь вечер рвала и метала, а ложась спать, клятвенно пообещала сама себе, что назло им роман восстановлю. Я его хорошо помнила, а потому, если напрячься, не составит проблемы переписать его заново.
С этой мстительной мыслью я, наконец, заснула.
Первые месяцы жизни в эмиграции я описывать не буду. Те, кто испытал это, и так знают, каково оно, а тем, кого миновала чаша сия, все равно не объяснишь ничего в нескольких строчках - нужно писать тома и тома.
Скажу только, что вертелась я не хуже, чем до отъезда, и верчение это было осложнено почти постоянной дикой жарой, отнимавшей силы и мысли.
Но желание возобновить роман не покидало меня.
Сначала я решила просто вспомнить его. К этому времени я уже работала в ОТК завода, выпускавшего электронику, и ездила на работу в заводском автобусе - сорок пять минут в один конец.
Автобус мягко несся по черной траурной ленте шоссе, стороны которого бугрилась пустыней - охровой, бежевой, с лиловыми и синими тенями, с линялым блекло-голубым небом, наброшенным легкой шалью на холмы, по диаграмме которых тут и там ползли неровные строчки овечьих отар.
Однажды я увидела одинокое дерево зонтичной формы и шатер из черной шерсти рядом с ним. На мгновение мне показалось, что под деревом сидит мужчина в широкой просторной одежде и наголовной повязке, а по направлению к шатру идут три человека, чьи силуэты колеблются, переливаются и струятся в раскаленном воздухе пустыни: история Авраама очень занимала меня тогда, как и весь Ветхий Завет - я никак не могла привыкнуть к мысли, что нахожусь там, где когда-то бушевали библейские страсти и события.
Все сорок пять минут утром, по дороге на работу, я вспоминала свой роман. Сделав перерыв на трудовой день, я возобновляла это занятие после смены, когда автобус мчал меня назад домой через стремительно наступавший вечер: выехав с территории завода еще при палящем солнце, в город мы возвращались уже в абсолютной темноте, полюбовавшись в пути самыми потрясающими закатами, которые мне когда-либо приходилось наблюдать.
Картины пустыни и заката не могли отвлечь меня, а наоборот, помогали вспоминать, и месяца через два я поняла, что вспомнила весь пропавший текст.
Радости мне это добавило немного. Работа у меня была трудная - всю смену на ногах, в страшной спешке, - и домой я возвращалась измотанная этой спешкой, напряжением, которое отпускало меня в автобусе, почему на свой пятый этаж без лифта я уже еле вскарабкивалась.Дома меня хватало лишь на душ, потом я почти ползком добиралась до постели, где и пребывала не меньше двух-трех часов, прежде чем восстанавливалась моя способность двигаться.
Выходные дни были заполнены домашними делами. Писать было некогда. Роман потихоньку бродил во мне, как вино, но так же, как и вино, которое неверно хранят, потихоньку скисал и отравлял мою душу уксусом унылых мыслей о зрящном течении жизни, о невозможности реализовать себя, о беспощадности бытия.
Потом мы переехали в купленный дом, что укоротило дорогу на работу до пятнадцати минут, за это время я не успевала ни о чем подумать, а цех, в котором я работала, перевели на трехсменный режим, и в лексиконе дочери появились две новые фразы - "мама на смене" и "мама спит".
Это с отвратительной точностью характеризовало мой образ жизни тогда: я, именно, или была на смене, или отсыпалась после нее.
Тоска по иной жизни с еще большей силой накинулась на меня, но перемен не предвиделось: нужно было зарабатывать деньги на жизнь, а одной зарплаты мужа нам не хватало катастрофически.
Роман умер во второй раз. Я успела придумать еще несколько новых глав, которые погибли вместе со старым текстом, а в душе моей остались пустота и горечь.
Так пронеслись четыре самых длинных года моей жизни. Репутация у меня на заводе была неважная: работала я добросовестно, но не более того, трудовых подвигов не совершала, любви к родному предприятию и энтузиазма не проявляла, а, наоборот, пыталась сдержать излишнее рвение сослуживиц, которые сначала рьяно трудились, как на себя, а потом плакали и рыдали, когда начальство поднимало нормы.
Мои уговоры работать без переработок принимались ими в штыки, на меня стучали начальству, опять гнали количество, работали без обеденного перерыва, опять плакали из-за поднятых норм, и я уже перестала понимать, чего надо этим странным людям: ведь многие из них, зачастую, работали с прохладцей в той рухнувшей стране, откуда мы все приехали. Может быть, именно потому она и рухнула, что, живя там, они не впадали в трудовой экстаз, какой демонстрировали здесь.
В конце концов, меня просто уволили, что наполнило мою душу ликованием: сама бы я ни за что не решилась так радикально повернуть свою жизнь, помня о дочери, которую нужно было ставить на ноги.
Несколько месяцев я получала пособие по безработице, а потом прыгнула с обрыва в реку - открыла свой бизнес.
Я поняла, что не могу работать на хозяина, да еще и в коллективе. Я хотела быть сама себе хозяйкой и сама себе напарницей.
Сейчас я понимаю, что мне подавали знаки, но я их не поняла и не приняла к сведению. А жаль, может быть, сейчас все было бы иначе. Я так зациклилась на идее заработать денег - и побольше, - что любое покушение на эту идею воспринимала в штыки.
В результате, однажды пятничным утром, когда самая торговля, я оказалась не у себя в магазине, а на полу своей спальни, потому что потеряла сознание, вставая с постели. В этом положении нашла меня дочь после уроков - столько времени я пролежала в обмороке.
Так бесславно закончилось пятилетнее существование моего магазинчика, известного на весь город: люди приезжали ко мне специально, потому что лишь у меня они находили то, что им было нужно.
Но произошло это не сразу. Сначала я открывала его с жуткими мучениями, какими-то странными проволочками, которых не знали другие: то мне, без объяснения причин отказывали в регистрации бизнеса, то банк терял мою ссуду и не мог найти ее в течение месяца, а меня донимали поставщики, требуя - совершенно справедливо - деньги за товар..Вообще, нездоровая обстановка была вокруг моего великого открытия, а я не понимала, что меня пытаются остановить, дать знать, что не тем я занялась, что мое предназначение в ином.
Торговать мне понравилось, работала я с азартом, и, наконец-то, у меня не было начальников - я была хозяйкой самой себе и своей жизни. Самооценка моя очень повысилась, дело катилось хорошо, я пошла учиться на курсы по правильному ведению бизнеса и благополучно их закончила....Казалось, жизнь налаживается, я уже присматривала большее помещение для своего магазина, и ко мне стали приходить люди с просьбами взять их на работу, как все закончилось простым и грубым образом...
Лето в тот год было особенно жарким и каким-то неприятным, что-то висело в воздухе, отнимая последние, остающиеся от изнурительной работы, силы.
У меня совершенно пропал аппетит, я все лето жила на твороге, холодном молоке, моркови и винограде - ничего другого в горло не лезло. Меня частенько покачивало, то и дело возникало головокружение, несколько раз я даже не смогла открыть магазин - так плохо себя чувствовала.
К врачу я не шла - считала, что все это со мной происходит из-за жары - только старалась пить побольше, что, впрочем, мало мне помогало.
Закончилось мое глупое геройство уже описанным обмороком и восемью месяцами постели, плавно приведшими меня в жесточайшую депрессию, которую я еще полтора года лечила с помощью врачей и препаратов.
Но не только лекарства помогли мне выкарабкаться из ямы: во время болезни я снова начала писать, причем на новом, более высоком уровне, чем десять лет назад - именно столько времени длился мой простой.
И вот тут я поняла, что готова воскресить умерший роман.
Дело в том, что мне достался старенький компьютер, и я стала осваивать его со всем пылом неофита. Оказалось, что на компьютере легко писать - можно было в любой момент вернуться и исправить ошибку, что-то в текст добавить, что-то убрать. Благодать!
До появления электронного раба писательство было тяжелой работой: сначала я писала на бумаге, потом печатала все на машинке, и любая ошибка надолго прерывала работу - всем известно, каково это исправлять опечатку, сделанную в закладке на пять экземпляров...
В общем, я влюбилась в свой компьютер и стала писать много, проводя за клавиатурой по двенадцать часов в сутки.
Идиллия длилась недолго.
Сначала компьютер стал сильно тормозить, зависать и всячески саботировать работу - и это при том, что стихи, рассказы и прочую мелочь он писал без проблем, а капризничать начал лишь когда я приступила к написанию романа.
Потом у него переполнилась память.
Потом он - без объяснения причин - принялся самочинно менять кодировки, из-за чего я, просидев накануне десять часов над очередной главой, получала лист с непонятными значками и не понимала, как мне вытащить свой текст из этой криптограммы.
В последние дни у него появилось новое развлечение: он стал сообщать мне, что не может найти харддиск, и умолять меня немедленно вставить диск с системной информацией, иначе работать он не сможет....
По-моему, все дело в романе... По-моему, меня пытаются заставить прекратить над ним работу. Может быть, у меня паранойя, но в те дни, когда я не пишу роман, компьютер работает вполне исправно.
Меня пытаются остановить. Кто и почему - я не знаю. Но чувствую: все дело в романе, только в нем.
Уж и не знаю, какая в нем содержится крамола, но он, явно кому-то - или чему-то - мешает.
Кстати, и здоровье мое сильно пошатнулось в последнее время - я снова хожу по врачам, а они разводят руками и отводят глаза в сторону - верный признак, что со мной что-то серьезное.
Все это страшно глупо: меня остановить не удастся. Я дала себе обещание восстановить роман, и я это сделаю, плевать я хотела на все их ухищрения, хотя я даже не знаю, кого я имею в виду, когда пишу: "Их"...
Ну, сломается комп - так машинку я с собой привезла! Да, будет трудно: привыкла я уже к легкой жизни, но ничего - хоть один экземпляр, но напечатаю.
А пытаться остановить меня ценой моего здоровья...
Что ж, со всеми это случается - рано или поздно. Главное - успеть написать роман.
Лишь одна эта мысль гложет меня, мешает спать, заставляет писать сутками напролет.
Только одно желание переполняет меня: закончить роман.
А там - будь, что будет.
Роман этот я начала писать много лет назад, еще в Питере. Писать его было, на удивление, легко. У меня было такое ощущение, что я и не придумываю ничего - настолько просто и сами собой являлись мне образы и коллизии. Настроение у меня было отличное до одного странного вечера.
Я училась тогда на компьютерных курсах и возвращалась домой уже в темноте. Пройдя арку ворот, я сразу увидела, что в трех наших окнах нет света, хотя весь дом был освещен.
Какие-то слабые огоньки мелькали за стеклом, видимо, муж зажег свечи, которые мы стали держать наготове последний месяц с того момента, как свет в нашей квартире стал отключаться, с удручающим постоянством, чуть ли не каждые три-четыре дня.
В подъезде тоже было темно: кто-то стянул годные лампочки для своих нужд, а жилконтора отказалась ввернуть новые.
У меня в сумке был фонарик, но почему-то в тот вечер мне не захотелось входить в темный подъезд одной, и я бросила в окно квартиры камешек.
Муж подошел к окну, увидел меня и, покивав, скрылся в глубине квартиры - пошел открывать мне дверь. Честно говоря, ему приходилось делать это частенько: я всегда была трусихой, и предпочитала, чтобы он или сын встретили меня на лестнице.
В комнатах и на кухне горели свечи. Дочь рисовала, сидя за обеденным столом при их колеблющемся свете, сына не было дома - болтался где-то с друзьями.
Муж сказал, что свет погас, буквально, минут за десять до моего прихода и что аварийку он уже вызвал.
Только он успел сообщить мне об этом, как в дверь постучали. Это была аварийная бригада, прибывшая с рекордной скоростью: с момента вызова прошло не более двадцати минут.
Я и сама не знаю, но почему-то такая оперативность не вызвала во мне радости, а наоборот, поселила в душе тревожное чувство.
Рабочих было трое. Они сообщили, что есть решение прозвонить всю проводку в квартире - уж слишком часто у нас гаснет свет при исправных пробках. Двое из них начали разматывать какие-то провода, подключать приборы, третий сказал, что нужно оформить протокол испытаний. Он велел своим напарником начать с кухни и коридора, а сам расположился за обеденным столом, небрежно сдвинув в сторону рисунки и карандаши, чем вызвал сердитый взгляд у моей дочери, не замеченный им.
Но зато его внимание привлек мой рабочий стол с пачкой бумаги, листами рукописи и расчехленной пишущей машинкой.
"Пишете? - со странной ухмылкой спросил он, - Вот потому у вас свет и гаснет, то и дело".
"Что вы имеете в виду?"
"Дак, ясно ж. Вот простой человек... не пишет ничего...та и не читает - разве что, программу передач. Дак у него и свет не гаснет, чуть не каждый день..."
"Какая связь, я не поняла."
"А такая, что он не эксплуатирует электропроводку, как вы, без продыху, она и не изнашивается, не устает потому что..."
"Простите, можно ваше удостоверение?"
"Чиво - удостоверение? Не верите, что я электрик? Электрик, электромонтер первого разряда - вот, читайте."
Документы были в порядке.
"Вы бы, чем аварийку вызывать, занялись бы с мужем чем приятным с полезным - а завтра, глядишь, свет бы сам собой наладился."
"Вы знаете, может быть, мы на этом расстанемся с вами? У меня нет никакого желания выслушивать ваш бред. Мы попросим прислать другую бригаду."
"Дак, нету для вас другой бригады. Эт' для кого других - пжалста, а к вам, все равно, мы приедем. Я вам дело говорю: писать перестаньте. Ну, зачем вам эти глупости?
Тем более, прошу вас учесть тот факт, что вы в своих писаниях касаетесь проблем и событий, которые находятся вне сферы вашей компетентности, что может повлечь за собой совершенно непредсказуемые последствия, как лично для вас и вашей семьи, так и для всего происходящего, в целом."
Я сидела, ошарашенная такой резкой сменой лексики. Смысл сказанного тоже был странен и темен для понимания.
Откуда он знал, о чем я пишу? Почему мои фантазии могут нанести мне вред? Что такого происходит, чему они тоже могут навредить? У меня играло воображение, я записывала плоды его игры - как это могло влиять на реальный мир?! А главное, - какое ему было дело до моих литературных упражнений?!
Казалось, монтер - или кто он, там, был на самом деле - вполне удовлетворился моим видом. Он закончил заполнение какой-то ведомости, в которой корябал что-то в течение всего нашего разговора, попросил меня поставить подпись и позвал остальных.
Они ввалились в комнату, сопровождаемые моим мужем, и уставились на меня.
"Все в порядке, - сказал мой непрошенный собеседник, - все замеряно, запротоколированно и сказано. Думаю, больше свет гаснуть не будет."
С этим они и удалились, оставив меня в полном недоумении, вызвавшем даже легкий ступор.
Свет, и в самом деле, вспыхнул, дочка с радостными воплями стала носиться по квартире и задувать свечи, а я вдруг услыхала голос мужа, - но не раньше, чем он тряхнул меня за плечи, - он спрашивал меня, хочу ли я чаю и что со мной такое, он уже горло надорвал. крича, а я его не слышу.
Я рассказала ему о странном разговоре с непонятным монтером, но сочувствия не встретила.
"Подумаешь, клеил он тебя, вот и нес околесицу! Завтра ты уже ничего помнить не будешь. Устала сегодня, наверное, вот нервы и шалят."- легкомысленно сказал муж и ушел на кухню ставить чайник.
Назавтра подступили новые заботы, и удивительный разговор потихоньку стал тонуть в недрах памяти, правда, при этом, время от времени, словно бы царапал ее то одной, то другой острой гранью, почему и не забывался напрочь.
Работа над романом застопорилась, потому что мы вдруг получили разрешение на выезд, которого ждали уже больше года, и навалилось столько работы, что больше ни о чем думать я не могла - не было ни времени, ни сил.
Все дни я носилась - оформляла кучу разных бумажек, продавала имущество, взамен покупала что-то, нужное в дорогу, составляла списки книг и ходила с ними в букинистические магазины, отрывая от себя каждую книгу с кровью. Одновременно нужно было паковать багаж, добывать продукты и кормить семью, водить дочь в школу , хореографическое училище и на музыку, да и мало ли возникало повседневных дел и забот!
Наконец, наступил момент, когда нужно было все фотографии и рукописи сдать в специальный отдел таможни для экспертизы и получения разрешения на вывоз. Я отвезла коробку и стала ждать результата.
Извещение пришло по почте - слегка помятая и грязноватая открытка, которая предписывала мне явиться в такой-то день и такой-то час в кабинет номер...
Человек, сидевший в этом кабинете, вскользь глянул на меня, и потом я во все время короткой беседы больше его глаз не видела.
Он показал мне на опечатанную коробку с размашистой надписью "К вывозу разрешено" и подал бланк разрешения. Рядом с коробкой лежала папка с рукописью романа и конверт с фотографиями.
"Документы, лежащие в коробке вам разрешено вывезти. А вот эту папочку и этот конвертик... Есть решение, что их вывозить нецелесообразно."
"Почему?"
"Этого я вам сказать не могу, это не в моей компетенции."
"А в чьей?"
"И этого я вам сказать не могу, извините."
"Но почему нельзя вывозить?"
"Потому что принято решение".
"Но кто его принял?"
"Вы знаете, вам лучше уйти. Забирайте свои документы и освободите кабинет - я человек занятой, некогда мне с вами в сказку про белого бычка играть. Нет-нет, папочку оставьте, и фотографии тоже, они вам больше не понадобятся."
"Как это - не понадобятся?! Это мои вещи!"
"Но вы уезжаете, а их все равно взять с собой не можете, так зачем они вам нужны?"
"А вам?"
"Мне, - он подчеркнул голосом слово "мне", - мне лично они не нужны. Но у нас есть установленный порядок: все документы, не получившие разрешение на вывоз, остаются в нашем архиве."
"Бред какой-то! Мне они нужны, но я их вывезти не могу, вам они не нужны, но вы их кладете в архив! Вы сами слышите, что несете?"
"Вам очень хочется заработать неприятности? Оскорбление должностного лица при исполнении... Могу организовать."
Я плюнула, забрала коробку и ушла, хлопнув дверью.
В автобусе по дороге домой я пыталась осознать происшедшее. Кое-как еще можно было понять, чем не угодил им мой роман: ну, допустим. я там нечаянно задела какую-то секретную тему, сама того не зная, ладно, но зачем им понадобились мои фотографии студенческой поры? Это были групповые снимки: я с сокурсниками на субботнике - убираем территорию студгородка, вечеринка в общежитии, первомайская демонстрация, поход - поем у костра...
Люди на этих фотографиях были одни и те же, кто из них мог заинтересовать органы, было непонятно. Насколько мне было известно, никто из моих однокашников не достиг сияющих высот, не выбился в великое начальство, не разбогател. Так я и не поняла, чью личность нельзя было светить за границей.
Домой я приехала злая, весь вечер рвала и метала, а ложась спать, клятвенно пообещала сама себе, что назло им роман восстановлю. Я его хорошо помнила, а потому, если напрячься, не составит проблемы переписать его заново.
С этой мстительной мыслью я, наконец, заснула.
Первые месяцы жизни в эмиграции я описывать не буду. Те, кто испытал это, и так знают, каково оно, а тем, кого миновала чаша сия, все равно не объяснишь ничего в нескольких строчках - нужно писать тома и тома.
Скажу только, что вертелась я не хуже, чем до отъезда, и верчение это было осложнено почти постоянной дикой жарой, отнимавшей силы и мысли.
Но желание возобновить роман не покидало меня.
Сначала я решила просто вспомнить его. К этому времени я уже работала в ОТК завода, выпускавшего электронику, и ездила на работу в заводском автобусе - сорок пять минут в один конец.
Автобус мягко несся по черной траурной ленте шоссе, стороны которого бугрилась пустыней - охровой, бежевой, с лиловыми и синими тенями, с линялым блекло-голубым небом, наброшенным легкой шалью на холмы, по диаграмме которых тут и там ползли неровные строчки овечьих отар.
Однажды я увидела одинокое дерево зонтичной формы и шатер из черной шерсти рядом с ним. На мгновение мне показалось, что под деревом сидит мужчина в широкой просторной одежде и наголовной повязке, а по направлению к шатру идут три человека, чьи силуэты колеблются, переливаются и струятся в раскаленном воздухе пустыни: история Авраама очень занимала меня тогда, как и весь Ветхий Завет - я никак не могла привыкнуть к мысли, что нахожусь там, где когда-то бушевали библейские страсти и события.
Все сорок пять минут утром, по дороге на работу, я вспоминала свой роман. Сделав перерыв на трудовой день, я возобновляла это занятие после смены, когда автобус мчал меня назад домой через стремительно наступавший вечер: выехав с территории завода еще при палящем солнце, в город мы возвращались уже в абсолютной темноте, полюбовавшись в пути самыми потрясающими закатами, которые мне когда-либо приходилось наблюдать.
Картины пустыни и заката не могли отвлечь меня, а наоборот, помогали вспоминать, и месяца через два я поняла, что вспомнила весь пропавший текст.
Радости мне это добавило немного. Работа у меня была трудная - всю смену на ногах, в страшной спешке, - и домой я возвращалась измотанная этой спешкой, напряжением, которое отпускало меня в автобусе, почему на свой пятый этаж без лифта я уже еле вскарабкивалась.Дома меня хватало лишь на душ, потом я почти ползком добиралась до постели, где и пребывала не меньше двух-трех часов, прежде чем восстанавливалась моя способность двигаться.
Выходные дни были заполнены домашними делами. Писать было некогда. Роман потихоньку бродил во мне, как вино, но так же, как и вино, которое неверно хранят, потихоньку скисал и отравлял мою душу уксусом унылых мыслей о зрящном течении жизни, о невозможности реализовать себя, о беспощадности бытия.
Потом мы переехали в купленный дом, что укоротило дорогу на работу до пятнадцати минут, за это время я не успевала ни о чем подумать, а цех, в котором я работала, перевели на трехсменный режим, и в лексиконе дочери появились две новые фразы - "мама на смене" и "мама спит".
Это с отвратительной точностью характеризовало мой образ жизни тогда: я, именно, или была на смене, или отсыпалась после нее.
Тоска по иной жизни с еще большей силой накинулась на меня, но перемен не предвиделось: нужно было зарабатывать деньги на жизнь, а одной зарплаты мужа нам не хватало катастрофически.
Роман умер во второй раз. Я успела придумать еще несколько новых глав, которые погибли вместе со старым текстом, а в душе моей остались пустота и горечь.
Так пронеслись четыре самых длинных года моей жизни. Репутация у меня на заводе была неважная: работала я добросовестно, но не более того, трудовых подвигов не совершала, любви к родному предприятию и энтузиазма не проявляла, а, наоборот, пыталась сдержать излишнее рвение сослуживиц, которые сначала рьяно трудились, как на себя, а потом плакали и рыдали, когда начальство поднимало нормы.
Мои уговоры работать без переработок принимались ими в штыки, на меня стучали начальству, опять гнали количество, работали без обеденного перерыва, опять плакали из-за поднятых норм, и я уже перестала понимать, чего надо этим странным людям: ведь многие из них, зачастую, работали с прохладцей в той рухнувшей стране, откуда мы все приехали. Может быть, именно потому она и рухнула, что, живя там, они не впадали в трудовой экстаз, какой демонстрировали здесь.
В конце концов, меня просто уволили, что наполнило мою душу ликованием: сама бы я ни за что не решилась так радикально повернуть свою жизнь, помня о дочери, которую нужно было ставить на ноги.
Несколько месяцев я получала пособие по безработице, а потом прыгнула с обрыва в реку - открыла свой бизнес.
Я поняла, что не могу работать на хозяина, да еще и в коллективе. Я хотела быть сама себе хозяйкой и сама себе напарницей.
Сейчас я понимаю, что мне подавали знаки, но я их не поняла и не приняла к сведению. А жаль, может быть, сейчас все было бы иначе. Я так зациклилась на идее заработать денег - и побольше, - что любое покушение на эту идею воспринимала в штыки.
В результате, однажды пятничным утром, когда самая торговля, я оказалась не у себя в магазине, а на полу своей спальни, потому что потеряла сознание, вставая с постели. В этом положении нашла меня дочь после уроков - столько времени я пролежала в обмороке.
Так бесславно закончилось пятилетнее существование моего магазинчика, известного на весь город: люди приезжали ко мне специально, потому что лишь у меня они находили то, что им было нужно.
Но произошло это не сразу. Сначала я открывала его с жуткими мучениями, какими-то странными проволочками, которых не знали другие: то мне, без объяснения причин отказывали в регистрации бизнеса, то банк терял мою ссуду и не мог найти ее в течение месяца, а меня донимали поставщики, требуя - совершенно справедливо - деньги за товар..Вообще, нездоровая обстановка была вокруг моего великого открытия, а я не понимала, что меня пытаются остановить, дать знать, что не тем я занялась, что мое предназначение в ином.
Торговать мне понравилось, работала я с азартом, и, наконец-то, у меня не было начальников - я была хозяйкой самой себе и своей жизни. Самооценка моя очень повысилась, дело катилось хорошо, я пошла учиться на курсы по правильному ведению бизнеса и благополучно их закончила....Казалось, жизнь налаживается, я уже присматривала большее помещение для своего магазина, и ко мне стали приходить люди с просьбами взять их на работу, как все закончилось простым и грубым образом...
Лето в тот год было особенно жарким и каким-то неприятным, что-то висело в воздухе, отнимая последние, остающиеся от изнурительной работы, силы.
У меня совершенно пропал аппетит, я все лето жила на твороге, холодном молоке, моркови и винограде - ничего другого в горло не лезло. Меня частенько покачивало, то и дело возникало головокружение, несколько раз я даже не смогла открыть магазин - так плохо себя чувствовала.
К врачу я не шла - считала, что все это со мной происходит из-за жары - только старалась пить побольше, что, впрочем, мало мне помогало.
Закончилось мое глупое геройство уже описанным обмороком и восемью месяцами постели, плавно приведшими меня в жесточайшую депрессию, которую я еще полтора года лечила с помощью врачей и препаратов.
Но не только лекарства помогли мне выкарабкаться из ямы: во время болезни я снова начала писать, причем на новом, более высоком уровне, чем десять лет назад - именно столько времени длился мой простой.
И вот тут я поняла, что готова воскресить умерший роман.
Дело в том, что мне достался старенький компьютер, и я стала осваивать его со всем пылом неофита. Оказалось, что на компьютере легко писать - можно было в любой момент вернуться и исправить ошибку, что-то в текст добавить, что-то убрать. Благодать!
До появления электронного раба писательство было тяжелой работой: сначала я писала на бумаге, потом печатала все на машинке, и любая ошибка надолго прерывала работу - всем известно, каково это исправлять опечатку, сделанную в закладке на пять экземпляров...
В общем, я влюбилась в свой компьютер и стала писать много, проводя за клавиатурой по двенадцать часов в сутки.
Идиллия длилась недолго.
Сначала компьютер стал сильно тормозить, зависать и всячески саботировать работу - и это при том, что стихи, рассказы и прочую мелочь он писал без проблем, а капризничать начал лишь когда я приступила к написанию романа.
Потом у него переполнилась память.
Потом он - без объяснения причин - принялся самочинно менять кодировки, из-за чего я, просидев накануне десять часов над очередной главой, получала лист с непонятными значками и не понимала, как мне вытащить свой текст из этой криптограммы.
В последние дни у него появилось новое развлечение: он стал сообщать мне, что не может найти харддиск, и умолять меня немедленно вставить диск с системной информацией, иначе работать он не сможет....
По-моему, все дело в романе... По-моему, меня пытаются заставить прекратить над ним работу. Может быть, у меня паранойя, но в те дни, когда я не пишу роман, компьютер работает вполне исправно.
Меня пытаются остановить. Кто и почему - я не знаю. Но чувствую: все дело в романе, только в нем.
Уж и не знаю, какая в нем содержится крамола, но он, явно кому-то - или чему-то - мешает.
Кстати, и здоровье мое сильно пошатнулось в последнее время - я снова хожу по врачам, а они разводят руками и отводят глаза в сторону - верный признак, что со мной что-то серьезное.
Все это страшно глупо: меня остановить не удастся. Я дала себе обещание восстановить роман, и я это сделаю, плевать я хотела на все их ухищрения, хотя я даже не знаю, кого я имею в виду, когда пишу: "Их"...
Ну, сломается комп - так машинку я с собой привезла! Да, будет трудно: привыкла я уже к легкой жизни, но ничего - хоть один экземпляр, но напечатаю.
А пытаться остановить меня ценой моего здоровья...
Что ж, со всеми это случается - рано или поздно. Главное - успеть написать роман.
Лишь одна эта мысль гложет меня, мешает спать, заставляет писать сутками напролет.
Только одно желание переполняет меня: закончить роман.
А там - будь, что будет.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: Monday, 18 July 2005 11:46 (UTC)Аналогия со Стругацкими напрашивается сама собой. Да и Вам о ней уже написали, и Вам самой, по всей видимости, она приходила в голову...
А, может, дело не в этом?
А в том, что для Вас роман имеет слишком большую ценность? А это - тоже нельзя, неправильно.
У меня была подобная, но очень ярко очерченная ситуация. Спорт.
Приближались соревнования, к которым я была очень хорошо подготовлена. Как говорится, все шансы. И - огромное желание победить, сила - как у локомотива.
И что?
Сначала я сильнейшим образом травмирую плечо, потом, поскольку не успокоилась, в безобиднейшей ситуации ломаю ногу. По всей видимости, та мнимая победа стала обладать для меня слишком уж большой ценностью, и мне никоим образом нельзя было ее получить.