leon_orr | ДНЮ ЧЕРНОГО КОТА ПОСВЯЩАЕТСЯ.

Мне было два года, когда мама принесла откуда-то котенка, такого маленького, что еще не умел сам есть, и пришлось выкармливать его, вернее, ее, молоком из пипетки.

А на дворе бушевала мода на фильм "Тарзан", все мальчишки привязывали к деревьям веревки, долженствующие обозначать лианы, качались на них и прыгали с одной на другую, издавая знаменитое тарзанье улюлюкание.

При чем здесь Тарзан? А при том, что маленькую черную кошачью девочку назвали именем подруги Тарзана...Нет, не Джейн. Ее назвали в честь обезьяны из фильма Читой.

Чита была абсолютно черной, ни единого белого волоска нельзя было найти в ее гладкой блестящей шкурке, только к старости у нее поседел подбородок, но это будет еще не скоро.

А пока мы с нею растем, хоть и рядом, но не вместе: очень уж умна была эта кошка и слишком независимый имела характер - я ей достойной компании составить не могла.
Нет, в холодные зимние дни, а еще лучше - вечера - она могла прийти и улечься на моих коленях и даже мурлыкать. Но это было единственное свидетельство того, что она, вообще, замечает мое существование в одном с нею пространстве. Иногда ей почему-то надоедали мои поглаживания, и тогда она, с шипением царапала меня, после чего раздраженно удалялась.

Я испытывала к ней необыкновенное почтение, да и не одна я.
Жили мы в сельской местности, собак в округе было немало - в каждом дворе жила побрехушка, а иногда и не одна. Время от времени эти собаки прогуливались по улице и даже забредали в чужие дворы, где могли стянуть у зазевавшейся квочки цыпленка или утенка ( почему-то хозяйки любили сажать на утиные яйца кур, в результате чего можно было частенько наблюдать, как переполошенная приемная мамаша с воплями мечется по берегу лужи, в которой плещутся, как ни в чем не бывало ее пушистые подопечные).
В наш двор чужие собаки забегать опасались. И не потому, что боялись "стерегущего дом" - рыжего сеттера, имя которого я забыла за давностью лет и тогдашнего моего малолетства - а потому, что не хотели отведать когтей нашей киски.

Не один раз мы слышали дикие крики, визг, рычание и шипение, а выглянув из дома, видели чудную картину: по пыльной улице катился клубок из собаки и Читы, причем пес верещал благим матом, а Читка сидела на нем верхом и с шипением и воем драла из него шерсть, которая летела во все стороны, и потом еще долго клочки валялись по закоулочкам.

Таким образом кошка отвадила всех, охочих до прогулок по территории, которую она считала своей.
При этом она была нежнейшей мамашей, умудрялась кормить одновременно котят-младенцев и какого-нибудь переростка из предыдущего помета, не делая различия между детишками.
Иногда ей подкладывали хилого утенка или цыпленка, и она их лизала и грела, и - бывало - пациенты выживали. Таким же образом она спасла намокшего под дождем крольчонка, а потом долго еще ходила навещать его к клетке, где муркала и мявкала, что-то ему втолковывая.

Одной из границ нашего участка была горная речушка, которую можно было перейти вброд по щиколотку в воде, но только не тогда, когда в горах шли дожди или таяли снега. Получив подкрепление, речушка становилась диким полноводным потоком, и даже иногда разливалась - так у нас уплыло корыто, в котором, обычно, купали меня, и маме пришлось потом искать его по всей округе, благо недалеко ему удалось уплыть - не было оно фрегатом.
Отбушевав, речка вновь входила в берега и мирно журчала на больших и малых обкатанных камнях, скользких и поросших мхом. Под камнями этими прятались рыбки, которых взрослые называли бычками.
Я не знаю, родня ли они знаменитым одесским бычкам, для еды их никто не ловил - считали их несъедобными.

Совершенно иного мнения придерживалась Чита, которая так любила рыбу, что теряла всякое достоинство, когда бабушка чистила ставриду для жарки. Кошка с мявом обтиралась о бабушкины ноги и униженно выпрашивала любимую еду. Пресноводных бычков она тоже очень любила.
Не любила она лишь моего дядю - младшего брата моей мамы: всегда старалась спрятаться от него.
Но иногда в жаркие дни дядя брал в руки обеденную вилку и говорил:"Читка, пошли". Из ниоткуда мгновенно материализовывалась Чита и мяуча бежала за дядей к реке.
Дальше все бывало до идиотизма просто. Дядя одной рукой отворачивал камень и тыкал под него вилкой. Потом он поднимал вилку с наколотым на нее бычком и швырял рыбешку Чите, а сам брался за следующий камень. Читка довольно урчала над рыбой. Штук пятнадцати ей хватало на вполне сытную трапезу, после чего она опять начинала прятаться от дядьки под кровать до следующего его призыва.

По моде тех лет, наши кровати были застелены белыми пикейными покрывалами, приехавшими в качестве трофеев из Германии в сорок пятом году - мой старший дядя привез их. Подушки были покрыты кружевными накидками - и все это еженедельно стиралось - вручную! - и крахмалилось. Бабушка даже присесть на кровать не разрешала, но запретить что-то можно было только нам, ну, еще собаке нашей, но запретить что-нибудь Чите было нереально, а потому довольно часто, вернувшись домой с работы, бабушка заставала в своей спальне иллюстрацию к известному глупому стишку "В белом поле, чистом поле было все белым-бело..." - к той его части, где рассказывается, как "...спал на белом покрывале совершенно черный кот..." и тот факт, что Чита была кошкой, эту иллюстрацию не делал менее реалистичной.

Конечно, бабушка поднимала скандал, Читка удирала, задрав хвост, но при первой же возможности просачивалась в комнату и кейфовала на белоснежном покрывале. Мне до сих пор кажется, что она обладала художественным вкусом и ей нравилось создавать контраст с белизной постели, вносить в излишне однообразную действительность некоторый диссонанс.

Обычно постельные прибамбасы стирались и крахмалились в воскресенье.

В один из понедельников, вернувшись домой, мы увидели, что Чита опять возлежит на ложе, которое она, явно считала своим, и возлежит не одна. Пять маленький комочков, громко чмокая, сосали ее, а она блаженно щурилась и мурлыкала так, что было слышно на улице.
Постель была скомкана, испачкана и испакощенна. Гнев бабушки был ужасен. Она не только согнала счастливую мамашу с кровати, она выселила ее с приплодом в сарай на мешок с паклей, а сама, с громкими проклятиями стала сдирать с кровати грязные тряпки.

Надо сказать, что Чита совсем не обиделась. Она удобно устроилась в пакле, котята были с нею, было тепло и мягко - скажите, что еще нужно для довольства?

Прожила эта небыкновенная кошка больше пятнадцати лет. До последнего дня у нее бывали котята, да и умерла она не от старости или болезни, умерла она от своей любимой еды: подавилась рыбной костью и не дала маме вынуть ее. Ушла умирать из дому, потом маме показали, где это произошло.

Эта кошка внесла посильную лепту в воспитание меня, в формирование моего характера. На ее примере я узнала, что достоинство, самолюбие и честь важные вещи. Что детей нужно любить всех - и своих, и чужих, и не жалеть для них ничего, и что высшая доблесть - не умирать на глазах у своих близких, не рвать им сердца картиной своих мучений...

Я никогда не боялась черных кошек, это суеверие прошло стороной.
Нет. Я их всегда любила, любовалась ими.
И вспоминала Читу.