leon_orr | ПИТЕРСКАЯ ПРОЗА. СКРИПАЧ НЕ НУЖЕН.

ПРЕДИСЛОВИЕ. Написано сегодня.

Кое-кто прочел вот этот мой пост

http://leon-orr.livejournal.com/337947.html?nc=69

в котором я просто дала ссылку на ставший сенсацией дня пост

aurinko_25.

Весь день я натыкаюсь в своей ленте обсуждения этого поста и весь день мне нечего сказать.
А что говорить, ведь все уже было сказано тогда, в середине прошлого века, в ходе долгой и страшной войны, которую вели многие народы, и, вроде бы, они в этой войне победили, но, оказывается, нет.

Почему-то мне захотелось опубликовать один свой рассказ, который написала в девяностом году, когда жила еще в Питере.

Я думаю, всем понятно,этот пост не имеет отношения к моим русским друзьям, и я уверена, что они правильно поймут мои чувства и сегодняшние, когда я решила все-таки рассказ опубликовать, и тогдашние, под влиянием которых я его написала.

*******************

Мяукают, вопят, беснуются в беспорядочном полете чайки над водой Черного моря.
Плеск волн, крики чаек, невнятные команды на борту теплохода, который отходит от причала, разворачивается, направляется в открытое море, постепенно уменьшаясь. Неожиданно и внезапно он исчезает в тумане закрывающем горизонт.

На корме теплохода стоит очень старый, седой и слегка согнутый, человек. Он смотрит на причал, необычно пустой и тихий, неподвижным взглядом, полным слез.

Последний теплоход уходит из Одессы в Пирей, а дальше - в Хайфу - и увозит с собой последнего учителя, который смотрит сейчас, как на пустом причале, сутулясь и безвольно свесив руки, болезненно сощурившись, стоит его любимый ученик - Последний Скрипач, один из величайших исполнителей современности, оставшийся здесь, на родной земле, ибо не нашел в своей душе сил - или бессилия? - смелости, страха, чтобы уехать вместе со всеми.
Он остался и смотрит сейчас, как уходит последний теплоход и увозит последнего учителя.

Нет провожающих на причале, кроме Скрипача: все, кто прежде провожал теплоходы, поезда, самолеты - сами стали их пассажирами, и для последнего теплохода провожающих не осталось, кроме него, Скрипача, и потому тих и безлюден причал, по которому он идет к выходу в город - высокий, прямой, одетый во фрак, держа в руках футляр со скрипкой - такой необычный на городских улицах, что все прохожие глазеют на него, а милиционер серо-бетонного цвета, не удержавшись, проверяет у него документы и читает паспорт с видом неодобрительным и недоверчивым.

Предъявить странному прохожему нечего: нигде не сказано, что нельзя ходить по улицам во фраке и со скрипичным футляром в руках, приходится паспорт вернуть его владельцу и с недовольным видом смотреть ему вслед, пока он удаляется неторопливым шагом по направлению к вокзалу: ему предстоит ехать домой.

Вз-з-зз-иу-у-у-у-усь-сс-сь-зи-ии-ж-шш-зз-зи-сссь!
Со всех сторон несется визг пил, шарканье шерхебелей, фырканье фуганков, скрежет напильников.
Все остальные звуки побеждены, отступили, не слышны за этим "вз-зи-изи-сь", несущемся отовсюду, ибо множество мастерских открылось вдруг по всей стране, мастерских, где изготавливают музыкальные инструменты, где выпиливают по особым шаблонам верхнюю и нижнюю доски, гнут боковины, натягивают струны, время от времени лопающиеся с характерным звуком, словно кто-то открыл бутылку шампанского.
Взииу-ую-сь-сиу-зь, - оказалось, что в стране непростительно мало гуслей - этого самого главного музыкального инструмента, национального инструмента, что далеко не всякая семья имеет лиру и балалайку, уж не говоря о трещотках и жалейках.

И открылись мастерские, заработали - взиу-у-сь - пилы, заскребли, зашаркали шерхебели и рубанки, застучали киянки, косо стали смотреть глаза:" А у этих как с патриотическим духом? Только деревянные ложки? На гусли, что ж, духа не хватает?"

И потянулись очереди к столам приемщиц заказов, повисли на стенах отдельных квартир и коммунальных комнат гусли-балалайки, завздыхали гармошки, зазвенели колокольцы - ах, ах! малиновый перезвон! - и сотни ансамблей "народной и фольклорной музыки" затопали, загикали на экранах телевизоров то среди изб и ветряных мельниц, то среди березок, то на цветущем лугу, кружась и дробя ногами по мягкой земле...

...которая, ах, как красива была еще недавно, и, если следовать "народному" вкусу, так походила на искусно задуманное и виртуозно выполненное лоскутное покрывало, где ситец лугов и плюш березовых рощ, шелк рек и морей, бобрик хлебных полей, сукно пустынь, мохер тайги, накрахмаленный хрустящий батист снегов - все благоухающее цветами, листвой, травой, грибами, медом, зноем, морозом, хвоей, зверем - все чистое, свежее, крепкое, здоровое...

...и утаптывалась земля, и переставала быть легкой, и не могли пробиться сквозь нее ни трава, ни цветы, ни грибы.
И чахнуть стали березки от бесконечных визгов "и-ии-их!" и задыхающихся вздохов миллионов гармошек, бренчания неисчислимых балалаек.

И ушел зверь вглубь лесов, но глубь очень скоро стала опушкой, и новая глубь стала опушкой, и снова стала опушкой, и ушел зверь совсем, не стало его больше нигде, а ноги все топали, дробили, рты ухали, руки величаво дергали струны гуслей, головы склонялись над балалайками, а лоскутное одеяло все вытаптывалось и вытаптывалось и, наконец, вытопталось все и стало одним, покрытым асфальтом, плацем - с окурками, конфетными бумажками и стаканчиками из-под мороженого, а на том плацу все топали и визжали, и устанавливали свое национальное превосходство.

Вернувшись домой из Одессы, Скрипач несколько дней никуда не выходил - разлука с любимым учителем придавила его тяжелой тоской. Но жизнь выдавила, выжала его на улицу, и он пошел в театр, где, до недавнего времени, играл в оркестре.

В городе Скрипача не было недели полторы-две, и за это время произошли перемены, к которым он оказался не готов.

С театра исчезла вывеска "Театр оперы и балета". Двое рабочих осторожно прикрепляли у входных дверей тяжелую мраморную доску, сияющую золотым тиснением:

Всероссийское общество

ПАМЯТЬ

Штаб-квартира, секретариат, клуб.

У бокового входа светилась вывеска поскромнее: "Музыкальные мастерские", - и оттуда неслось: вз-и-и-уусь-шх-рх.

Прямо напротив театра располагалось здание Консерватории, которую Скрипач окончил несколько лет назад. Там вывеска уже была сменена на лаконичную "РОССЫ", что привело Скрипача в состояние тяжелого раздумья.

Звон трамвая привел его в себя, и он поехал к зданию Малого Оперного Театра, что оказалось совершенно лишним: вывеска "Союз возрождения России" была видна издалека.

На площади перед театром небольшая группа рабочих снимала с постамента памятник Пушкину.

- Извините, а зачем вы памятник снимаете? - спросил у них Скрипач.
- А вы не знаете? Все знают, - ответили ему, покосившись.
- Да меня в городе не было, я только что из фольклорной экспедиции вернулся, - ложь оказалась удачной - хмурые лица просветлели.
- Да вот, дед его подгулял - арапом был, негром, значит, не русский, то есть, а зачем это великому русскому народу поклоняться какому-то инородцу? - объяснил один из рабочих.
- Но ведь он был, кажется, крещеный?
- Эх, да не в кресте дело и не в вере. Дело в крови. Испорченная кровь - и все тут.
Рабочие отвернулись от Скрипача и вернулись к работе, давая понять, что разговаривать больше не намерены.

Странные дни потянулись для Скрипача. Еще совсем недавно размеренный вихрь его существования, словно бы, сам распоряжался за него его временем, и жизнь шла сама по себе, нужно было только не сопротивляться заданному темпу и размеру, что позволяло жизни течь плавно, как мелодии из его скрипки.

Конечно, случались заминки, вроде короткого и бурного романа - с восторгами, объяснениями, обидами, страхом потерять ( как он потом понял, роман его был ординарен и вполне в мещанском вкусе той, которая была его невестой, а потом стала женой), счастьем обретения, суматошной свадьбой и прочими атрибутами того, что почему-то называют любовью.
Еще одна заминка случилась, когда родилась дочь, а больше заминок не случалось.

Мелодия его жизни была несложной, но она была полна внутреннего напряжения и требовала полной самоотдачи, поскольку должна была быть выполнена виртуозно, как и все, что он делал, и это легко удавалось ему до недавнего времени, пока вдруг однажды эту мелодию не встряхнул крик ворвавшегося к нему в неурочный час друга-пианиста:"Он уехал, он все-таки уехал!"

И засбоило вдруг что-то внутри, дернулся смычок, взвизгнули струны, и тепло, всегда жившее в груди во время игры, словно бы стало на градус слабее.

Начиная с этого момента, все чаще стал раздаваться в его жизни этот крик:"Он уехал, она все-таки уехала, они уезжают!"
И все холоднее и холоднее становилось в груди, все сильнее нарушалось плавное течение жизни, покуда не стала она исполняться стаккато, а потом и совсем остановилась, и тепло в груди прочно уступило место пронизывающему инфернальному холоду.

Мелодия жизни смолкла, и тело его перестало знать, что нужно делать в следующую минуту. Течение времени остановилось, цифры на которые показывали стрелки часов, потеряли смысл, еще недавно такой важный и сокровенный.

Он не знал теперь, когда засыпает и просыпается, перестал видеть смену дня и ночи, понимать разницу между ними.

Бестолково толокся он по своей квартире, стараясь избегать взглядом футляр со скрипкой и недоуменно улыбаясь на пронзительный голосишко дочери, домогавшейся, чтобы он сыграл ей польку, так как она хочет танцевать.

Первые дни жена молча терпела его состояние, уходя на работу, оставляла завтрак и обед, но прошло и это, и, однажды проснувшись, он обнаружил в комнатной туфле записку:" В холодильнике лежить курица, свари ее к моему приходу".

Записка поставила его в тупик: он ни разу в жизни курицу не варил и не представлял, с чего этот процесс начинается и когда заканчивается.
Впрочем, он в то же мгновение о записке забыл и сосредоточенно пытался поймать мысль, мелькнувшую в голове в момент пробуждения и ускользнувшую в темные глубины подсознания, чтобы всплыть оттуда в неизвестный момент, может быть, и не самый для нее подходящий.
Как бы там ни была, но курица осталась лежать на полке холодильника, что страшно не понравилось жене, вернувшейся с работы.

Лицо ее было неестественно спокойным, когда она вынула сырую птицу из холодильника, а голос звучал напряженно:
- Скажи, пожалуйста, долго ты еще собираешься так себя вести?
- Как? - не понял Скрипач.
- Сидеть у меня на шее, вот как, - холодно отчеканила жена.

Морща лоб, он смотрел на нее, мучительно стараясь вникнуть в смысл ее слов.
Они были женаты шесть лет, поженились сразу после его первой победы на престижном международном конкурсе, она после свадьбы долго не работала - не хотела, и лишь полгода назад вдруг решила пойти на службу, вполне не обременительную, впрочем, отнимавшую лишь утренние часы два раза в неделю.

Служба эта заработка не давала, да и не ради заработка была придумана, а ради повода уйти из дома, чтобы поболтать с приятельницами, чтобы людей посмотреть и себя показать, в большей степени, конечно, чтобы себя показать.

Не больше месяца прошло с тех пор, когда Скрипач последний раз играл на сцене. До этого он почти не бывал в отпуске, так, неделю, дней десять в году проводил у моря - и поэтому обвинение в безделье, брошенное в глаза самым родным, после дочери, человеком, да еще таким холодным ненавидящим тоном, показалось ему сначала просто глупой шуткой.

Но, к его удивлению, жена не шутила. Перестав сдерживаться, она кричала, что он неудачник, что все его победы и звания ничего не стоят и не значат, что раз у него не хватило ума уехать вслед за его обожаемыми жидами, то приспосабливался бы здесь. И "Память", и "Россы" будут счастливы, если он начнет сотрудничать с ними - ведь его имя прекрасная для них реклама, а заодно, и справка о реабилитации.
- Посмотри, сколько новых ансамблей и оркестров появилось, - кричала она, - ну и что, что только русскую музыку исполняют, чем "Барыня" хуже юде Моцарта?!

Тут он не выдержал и тяжело ударил ее по перекошенному лицу. Затем с недоумением посмотрел на свою оскверненную злобой руку, медленно повернулся и медленно ушел из дома, который считал своим и который только и оставался у него до этой минуты.

"Вз-зз-зз-сс, - встретила его улица, - зии-ии-сз-зз".
Он огляделся. Идти было некуда, безразлично было, куда идти, и он пошел по улице, не глядя по сторонам, не понимая, что же теперь ему делать. Одна улица сменяла другую, мелькали переулки и площади, набережные и мосты. Он кружил по огромному городу, в котором для него не было места, не было пристанища, в котором не осталось не только близких, но и просто знакомых людей.

Сам город, в котором он родился, вырос и провел всю жизнь, и любовь к которому была записана в генах, перестал быть родным и теплым, повернулся к нему не добрым человеческим лицом, как прежде, а скалился звериной мордой.
Изменилось в городе все - от внешнего вида улиц до внешнего вида и выражения лиц людей, идущих по этим улицам.

На домах висели трехцветные флаги с изображением двуглавого орла. Еще недавно так же вывешивали перед праздниками красные флаги.
Через улицы и на фасадах домов висели транспаранты с лозунгами: "Россия для русских", "Куришь, пьешь вино и пиво - ты пособник Тель-Авива", "Очистим русскую науку от инородцев", "Девы российские!Помните о чистоте крови великих Россов".

Лозунгов и траспарантов было очень много, облезлые фасады давно не ремонтированных домов совершенно скрывались за ними. Город стал непривычно пестрым и крикливым.

Люди, идущие навстречу Скрипачу и обгоняющие его, тоже не были похожи сами на себя. Мужчины были одеты в косоворотки и вышитые рубашки, многие были в толстовках. Брюки у большинства из них были заправлены в высокие сапоги.
Женщины - в платочках, туфлях без каблуков и простых платьях из ситца и штапеля, имитирующих русские сарафаны.

Всюду были видны группы и группки людей, внимавших ораторам, речи которых сводились к текстам с транспарантов. Кое-где звучала музыка, и толпа со слезами на глазах умильно внимала треньканью балалайки или бряцанью гуслей, весело подхлопывала перестуку деревянных ложек.

Скрипач затравленно озирался, прохожие неодобрительно косились на его джинсы и кроссовки. Кто-то хмыкнул и сказал:
- Смотри-ка, а я думал, все жиды уже убрались!
Ему ответили:
- А может, он и не жид никакой, а, наоборот, иностранец. Еще ведь ездиют за каким-то хреном, зовет их кто-то! Эй, ты, шпрехаешь, что ль, по-нашенски, а? Не, не шпрехает, рожа ошалелая. И как же это он один на улице оказался?

Возле Скрипача собралась группка, человек из пяти, которая стала обмениваться соображениями о том, кто он и откуда в таком непотребном виде взялся.
К ним подошел молодой человек с красной повязкой на рукаве коричневой рубахи.
- Что тут такое, что случилось? - строго спросил он.
- Да вот, иностранец какой-то дикий. Один и ни фига ни по-каковски не понимает, - объяснили ему.
- А вы на каком его спрашивали?
- Да на дойче, другого не знает никто.
- Ну, а он, может, только инглиш знает. Спик инглиш?
Скрипач кивнул, и толпа обрадовалась: "О, спикает!"
Молодой представитель власти мучительно подбирал слова:
- Это, как его, ага, как тугеде. Понимаете? Со мной, - и, махнув рукой, - зеа.
Скрипач опять кивну и двинулся следом за парнем. Толпа удовлетворенно рассеялась.
Убедившись, что они одни, Скрипач сказал парню:
- Благодарю вас, дальше я сам.
И, оставив остолбеневшего мальчишку посреди тротуара, свернул в сторону.

Он понял, что ему нужно делать, и был полон решимости для осуществления плана, так внезапно сложившегося в его голове.
Киоск горсправки выдал ему адреса музыкальных коллективов, и он начал их планомерный обход, повторяя везде один и тот же вопрос:
- Прошу прощения, вам не нужен хороший скрипач?
Реакция на вопрос была разной, при однообразности ответов.
То удивленно: - Скрипач? Не нужен...
То раздраженно: - Скрипач! Не нужен!
Скрипач...Не нужен.

Н е н у ж е н!

Допоздна ходил Скрипач по городу, но, как впрочем, он и ожидал, безрезультатно.
Были нужны балалечники, ложкари, гусляры...Даже "исполнители на пиле" были нужны кое-где.
Но пианисты, скрипачи, виолончелисты не были нужны нигде.

Наступала ночь. Огромный город и в темноте ее черного чрева продолжал дышать сотнями вдохов и выдохов рожечно и деревянной музыки,но ни разу к этому дыханию не примешались свежая струя голоса флейты, грудной выдох валторны, успокаивающий рокот рояля, пронзительная жалоба скрипки.

Поднялся ветер, не редкий гость в этом городе. Он развевал флаги, изображенные на них двуглавые орлы шевелились, и казалось, что стая крылатых монстров напала на великий город, оживляя один из кошмаров Хичкока.

Ветер нес вдоль улиц бумажный сор, звенел проводами, словно и ветер этот проникся идеями Великих Россов и решил исполнить некую вселенскую мелодию на гигантских гуслях. Сами собой качались под его напором колокола церквей, чудом уцелевших от лап россов минувших, не слишком далеких лет, и над городом висел и плыл набат, столь милый русскому сердцу...

...а в одном из городских парков на прочной и надежной веревке, переброшенной через толстую ветвь дерева, висело и качалось тело Скрипача, как язык гигантского невидимого колокола, напрасно бьющего набат в стране, которой скрипач не нужен.

_____________________________

В названии рассказа использована цитата из фильма Георгия Данелия "Киндза-дза".