leon_orr

Женя редко вспоминал свою мать. Слишком мало и недолго пришлось ему общаться с нею, и, если он, взрослея, вспоминал о ней, то вспоминал всегда одно и то же: лицо девочки, весело смеющийся рот, светлые легкие волосы. Она вечно что-то ему пела, танцевала, взяв его на руки, а когда он стал слишком тяжел для нее, хватала его за запястья и прыгала, высоко вскидывая ноги и вынуждая его прыгать ей в такт.

Он был неуклюж, как и все маленькие дети, не поспевал за матерью, иногда падал, ушибался и начинал плакать. Мать сажала его себе на колени и утешала, целовала в макушку и что-то приговаривала при этом — не слишком разборчивое, но ласковое, отчего плакать хотелось еще больше, и Женя никак не мог успокоиться, он все плакал и плакал, маме становилось скучно, она раздражалась и спихивала его с колен, говоря своим, только что милым, но ставшим от раздражения визгливым голосом:

- Фу, плакса! А еще мальчик! Вот не буду тебя любить...

Эта фраза неизменно вызывала в мальчике такой ужас, что он начинал реветь в голос с подвываниями и воплями, доходя до истерики.
Тогда на его крики приходила какая-то немолодая женщина и говорила матери:
- Ну, ты и идиотка! Опять пацана до истерики довела. Иди сюда, маленький, - обращалась она к Жене, - я тебе морковку дам.

И уводила Женю умываться, потом он в тесной кухоньке грыз морковку, продолжая судоржно всхлипывать, а женщина возилась у плиты и раковины и ворчала что-то о дурах, которым законодательно нужно бы запретить рожать, чтобы они потом не могли измываться над безответными детишками.

Но такие инциденты случались только в выходные дни, потому что в будни Женя жил в круглосуточном детском саду и, чем бы он там ни занимался: играл, рисовал, делал зарядку или ел суп — он скучал о маме и ждал, когда она придет за ним, чтобы забрать домой.

Все дети тоже скучали по своим мамам и поэтому часто плакали, а воспитательницы сердились на них за это: у них и так была трудная работа, и позволить плач они не могли, ведь один горюющий ребенок мог «завести» весь сад — такое случалось — и справиться тогда с дружным хоровым ревом было бы гораздо труднее.

Видимо, дети, попав, наконец, домой, выплакивали там свои горести, накопленные за горькую неделю одиночества в тесноте коллетива, потому что в понедельник утром все были какие-то сонные, с подпухшими веками, а взвинченные матери делились своей досадой на «капризных» детей: «Все воскресенье плакал ( плакала), что ни скажи — рев и слезы, уже не знали, как успокоить».

Потом мамы уходили, и начиналась еще одна долгая тоскливая неделя.
Недели сменяли одна другую, дети подрастали, и вдруг оказалось, что Жене пора идти в школу.

В детском саду устроили праздник, выпускной утренник, повариха, тетя Шура, испекла сладкий пирог, а дяденька, которого заведующая садом и воспитательницы называли «шефы», раздал детям большие коробки с набором первоклассника и ранцы, новые и яркие.

- Что же я с тобой буду делать? - спрашивала пожилая женщина Женю, было видно, что она растеряна и ошеломлена. Почему-то в этот раз она пришла за Женей и ни за что не хотела отвечать на его вопросы, где мама.

Женя молчал. Он не знал и не понимал, почему эта женщина должна с ним что-то делать, да и что делать, ему тоже не было известно. Он и сам-то не знал, что ему с собой делать: боялся, что будет плакать и что мама опять рассердится.

Несколько дней он прожил в знакомой квартире, где они танцевали с мамой, только мамы не было, а пожилая ( Женя был уже большим и знал, что ее зовут баба Ксеня) на все его все более настойчивые вопросы о маме, только отводила глаза и уговаривала подождать: мама уехала ненадолго, скоро вернется и заберет Женю к себе.

Каждый день они с бабой Ксеней ходили в разные места: на базар, где все толкались и шумели, в магазины с длинными томительными очередями к прилавкам и кассам, в какое-то страшное место, которое называлось «собес». Жене оно казалось страшным потому, что им в садике читали сказку о попе и Балде, и он ни за что не хотел встречаться с бесом, хотя некоторое любопыство испытывал.

Но никаких бесов в собесе не было, зато была очередь, не хуже магазинной, а потом они вошли в какую-то комнату, и там сидела тетенька с высокой прической, и она спросила:

- Это тот самый мальчик и есть?
- Он самый, - ответила баба Ксеня.
- Мать так и не объявилась? Хотя чего я спрашиваю...И никто не приходил, ее не спрашивал?
- Никого не было.
- Вы в прошлый раз говорили, что она, вроде бы, замужем?
- Штамп в паспорте был, я проверила. И свидетельство о браке видела.
- И кто там записан в качестве мужа?
- Не помню. Мне ведь ни к чему это было. Когда о комнате договаривались, я предупредила, что не разрешу мужчин приводить, а она мне в ответ: « А я замужем, просто муж сейчас в командировке на севере, куда ж там с ребенком?! Но если на побывку приедет, что ж, вы не разрешите ему с нами пожить?» Ну, я и потребовала доказательств, а кто там записан, не знаю. Ее имя там видела точно.
- И что, появлялся этот муж? Сколько времени она у вас прожила?
- Да почти пять лет! Женя совсем маленький был, когда ее ко мне знакомая привела.
- А эта знакомая ваша ее раньше знала?
- Да нет, в поезде с ней познакомилась — проводницей она тогда работала, — ну, и привела.
- Но почему к вам?
- Так у меня в те поры несчастье произошло: сына в тюрьму посадили, а муж после суда от инфаркта умер, и осталась я в трехкомнатной одна.
- Господи, да за что же сына?
- За девушку на улице вступился — трое каких-то ее раздеть пытались, ну, а мой и вмешался. Да одного и стукнул неудачно: тот упал и о камень какой-то виском ударился. Признали убийством, пять лет.
- О, господи!
- Да. Я ведь почему с ребенком-то этим заметалась: сын скоро вернуться должен, а каким он стал, я не знаю. Усыновить мне мальчика вы не позволяете...
- Но поймите, по закону...ваш возраст...пенсия...
- Я понимаю, понимаю. Но и вы поймите! Он ведь мне родной почти, с полугода его нянчила. Мне эта Лилька — жилица, мамаша его — была, как манна с неба. Так уж мне плохо было одной, ведь ночами не спала, а днем, как в тумане ходила. А тут — девочка совсем молоденькая, хорошенькая, и младенчик, а она с ним, как с куклой, ничего не умеет, не знает, одна, тоже в помощи нуждается. Я же ее приняла, и мы, как бы, семьей жили.
- Ну, а почему же мальчика на пятидневке держали, если вы его так любите и родным считаете?
- Она так решила. На работу она устроилась, ребенка в ясли сперва сдала. А потом в сад. Но после сада им же заниматься нужно было, вовремя накормить, вовремя уложить, помыть, почитать книжку — мало ли что для ребенка делать приходится?! Да и ночью из дому не выйти. А ей хотелось в кино, на танцы, в гости к подружкам. Вот и сдала на пятидневку. Я ей говорила, что плохо она придумала, что ведь я вечером дома, зачем же ребенка на чужие руки скидывать. И знаете, что она ответила?
- Что?
- «А твои руки ему родные, что ли?» Это мне! А я ведь его пеленала еще когда ему полгода было всего! Ну, я и обиделась. «Делай, - говорю, - что хочешь, только знай, обидела ты меня ни за что ни про что. А теперь еще и ребенка, - говорю, - обидеть хочешь, на танцульки его детство разменять».
- Мда. Что ж, давайте запишем кое-что.

Тетенька стала задавать бабе Ксене разные вопросы и записывать ее ответы в большую книгу. Женя подумал, что в такой книге хорошо было бы рисовать, много картинок в нее поместилось бы. Ему было ужасно скучно, смотреть в этой комнате было не на что, и поневоле он прислушивался к голосам женщин.
- А леньги?
- Деньги приходят, как и прежде, исправно, каждый месяц пятнадцатого числа.
- Сколько?
- Сто рублей ровно. А перед днем рождения и Новым годом — сто пятьдесять.
- Ого! И кто, вы считаете, их присылает?
- Да кто ж его знает! Только не с севера они приходят, я посмотрела штемпель, там видно было плохо, но я разобрала, что это из Н.
- Из Н? Но почему? Вы у нее спрашивали?
- Пыталась. Вспыхнула, разозлилась и сказала, что это не мое дело, она мне платит, а остальное меня не касается.
- А в этом месяце деньги пришли?
- Пришли. Двести рублей.
- Так много?!
- Но ведь ребенку в школу идти. Форму покупать нужно, обувь, из пальто он вырос...
- Видно, деньги шлет кто-то понимающий.
- Да.
- А может быть, родители ее?
- Она сказала, что родители уже умерли, что у нее никого не осталось.
- Просто заколдованный круг какой-то! Мы обратились в милицию, и прокуратура возбудила уголовное дело, но найдут ее или нет, никому не известно. Она могла выйти замуж и сменить фамилию, поменять паспорт...Знаете, когда родители хотят спрятаться от своих детей, они такую изобретательность проявляют, что диву даешься! Если бы они свою смекалку в мирных целях использовали, то у нас давно бы ни преступности, ни разврата не было. Вы не поверите, ведь сердце не выдерживает иногда — такие истории слышим!
- Да, работа у вас — не позавидуешь. Спасибо вам, что с вниманием отнеслись.
- Не за что благодарить, я свои служебные обязанности исполняю — не более того.
- Так ведь по-разному исполнять их можно. Первая-то ваша, к кому я обратилась, уж таааак со мной разговаривала, словно я побирушка с улицы милостыньку просить пришла.
- Я сожалею, поверьте...
- Да вы за нее не извиняйтесь. Ей все воздастся. Всем все воздастся. Так в какой интернат нам идти?

Хозяйка кабинета стала что-то диктовать, и теперь уже записывала баба Ксеня. Потом они еще немного поговорили, а потом Женя с бабой Ксеней, наконец, ушли из этого скучного места и пошли домой обедать.

В шестом классе Женя влюбился в алгебру и учителя математики Леонида Яковлевича. Геометрия Жене тоже нравилась, но она была слишком конкретна, привязана к земле, предметам. Алгебра была миром фантазии, ни одна буква в уравнении не обозначала что-то конкретное, что-то заданное раз и навсегда. Использование букв делало ее похожей на язык, тем более, что, как и в языке, разные сочетания этих букв имели разный смысл, и эта непредсказуемость страшно Женю волновала и была притягательной для него.

Ему с первого класса больше понравилось возиться с цифрами и числами: он их складывал и вычитал разными способами и необычайно радовался, когда получал в результате этих манипуляций один и тот же ответ. Мальчик хлопал в ладоши и заливался смехом, а дежурная воспитательница не могла понять, что так обрадовало ребенка, еще минуту назад прилежно корпевшего над скучнейшей — как ей казалось — арифметикой. Почему-то все думали, что детям скучно делать уроки и что поэтому их нужно заставлять и следить, чтобы они все сделали как надо.

Женя был в интернате и школе на хорошем счету именно потому, что за ним не нужно было следить и не нужно было заставлять. В назначенное время он сам шел в комнату для занятий и первым принмался за уроки. На приставания других детей не реагировал, и они вскоре привыкли к этому и оставили его в покое.

В школе на уроках он был всецело поглощен объяснениями учителей, внимательно слушал, когда кто-либо отвечал у доски, в самостоятельные работы уходил с головой — ничего не видел и не слышал.

У взрослого окружения он считался странным ребенком, и хотя ежегодные медицинские проверки никаких отклонений в психическом развитии не выявляли, в отношении к нему учителей и воспитателей сквозило некоторое замешательство.

К шестому классу Женя пришел абсолютным и признанным отличником, а девочки решили к тому же, что он самый красивый мальчик в школе и интернате. Но девочкам не везло: он, кажется, плохо видел разницу между ними и мальчишками, а потому вел себя с юными прелестницами ровно и спокойно. За косички не дергал, но и портфеля ни за одной не таскал. Девочки обиделись и постановили, что он задавака. С этой репутацией странного красивого умного задаваки он и жил.

Леонид Яковлевич с первого же урока стал выделять Женю из общей массы учеников шестого класса. Сначала он присматривался к мальчику, потом стал, как бы ненароком, подсовывать ему более сложные, чем остальным, задачи и с удивлением обнаружил, что мальчик легко справляется с ними. Тогда Леонид Яковлевич повысил уровень сложности — результат был тем же. И тогда учитель решил взяться за мальчика всерьез.

Однажды он задержал его после урока и спросил:
- Скажи, тебе нравится математика?
- Очень, - быстро и уверенно ответил Женя.
- Ты хотел бы заниматься ею дополнительно, сверх программы?
- А можно?
- Можно. Я буду с тобой заниматься.
- Вот здорово! А где?
- Здесь, после уроков.
- Я не могу после уроков.
- Почему?
- Ну, мы ведь должны в интернат вовремя приходить. Если я буду задерживаться...
- Об этом не беспокойся, я поговорю с директором интерната.
- Здорово! - опять восхитился Женя. - А когда?
- Если хочешь, то сегодня. У меня больше уроков нет, можем вместе пойти к вам.

Так Женя выбрал дело своей жизни.
- Вернее сказать, - оно выбрало меня, - сказал он однажды, когда уже был студентом, и они с друзьями вспоминали, каким образом каждый из них пришел к математике.

В восьмом классе после зимних каникул Женю вызвали к директору школы.
В кабинете, кроме директора, он обнаружил Леонида Яковлевича и незнакомых женщину и мужчину. При виде их у Жени екнуло сердце: как и любой детдомовец он подсознательно ежесекундно ждал появления родителей или хотя бы тех, кто захочет его усыновить. Незнакомцы по возрасту вполне могли быть его матерью и отцом, и от этой мысли сердце мальчика тяжело и мрачно забилось.

- Вот, прошу любить и жаловать, - обратился к ним директор, - это вот он самый и есть.
- Здравствуй, Женя, - приветливо обратилась к нему женщина. Мужчина только кивнул ему головой, впрочем, не менее дружески.
- Здравствуйте, - сдавленным голосом ответил мальчик.
- Во-первых, мы хотим тебя поздравить с победой в математической олимпиаде.

Женя не сразу понял, о чем она говорит. Олимпиада? При чем здесь олимпиада? А, ну, наверное, директор им рассказывал, как он учится и упомянул об олимпиаде...

- Ты прошел в национальную сборную и поедешь в Австрию — там будет проходить международная олимпиада. Но это будет в следующем учебном году, а пока мы хотим тебя спросить, что ты думаешь делать после восьмого класса?

Женя был сбит с толку и ничего не понимал.
- Олимпиада? - спросил он растерянно, - я поеду в Австрию?
Тут вмешался Леонид Яковлевич:
- Женя, это Ольга Ивановна и Борис Ефимович. Они математики, кандидаты наук. - и, подойдя к мальчику, тихо, так, чтобы не слыхали другие, спросил, - а ты что подумал? Это не то, парень, совсем не то...
- Да, я понял, - Женя уже справился со своим разочарованием и благодарно посмотрел на учителя. За три года они стали настоящими друзьями, и Женя знал, что из всех окружавших его людей никто так не понимал его, как Леонид Яковлевич.
- Я бы хотел продолжить учебу в математической школе, - ответил он женщине, - но у нас в городе такой школы нет, и я не знаю, что делать.
- Вот затем мы и приехали, - торжественно объявила ему Ольга Ивановна, - мы из университета города Н. Наш университет открывает интернат, в котором будет и математический класс. Хочешь учиться и жить в таком интернате?

Женя не верил своим ушам. Математический класс! Интернат при университете! Какое усыновление?! Это лучше всякого усыновления!

Лицо его вспыхнуло такой радостью, он так стремительно перешел от состояния тревоги к ликованию, что взрослые переглянулись и заулыбались.

- Вы еще спрашиваете! Конечно, хочу! - воскликнул мальчик, но тут же погас.
- В чем дело, Женя? - спросил его Леонид Яковлевич, - почему у тебя вдруг настроение изменилось? Ты не хочешь ехать в Н.?
- Очень хочу, но, - мальчик прижал руки к груди, - ведь баба Ксеня здесь останется совсем одна, как же я могу ее бросить?

Приезжие непонимающе посмотрели на директора.
- Родственница мальчика. Уже немолода и болеет, живет одна, вот он и тревожится.

- Женя, - ласково обратилась к нему Ольга Ивановна. Она встала с кресла и подошла к мальчику, - я тебя очень хорошо понимаю и потому предлагаю сделать так: мы сейчас все вместе поедем к твоей бабушке и поговорим с ней...
- Вы не понимаете, - страстно воскликнул Женя, чуть ли не впервые в жизни перебив взрослого человека, - она, конечно, скажет, чтобы я ехал! Но как я буду себя чувствовать после этого?! Это ведь предательство получится!

Взрослые беспомощно смотрели на мальчика, а он сидел в своем кресле, опустошенный и разочарованный: прекрасное будущее поманило его к себе, лукаво усмехаясь, а когда он сделал первый шаг, коварно растаяло, оставив его в пустоте.

Продолжение следует

Ссылки на все части романа.