leon_orr

Сколько она себя помнила, вокруг были сплошные углы. Угловатым было все — и люди, и предметы, даже воздух иногда, казалось, состоял из одних острых углов, был колюч, и не давал дышать вольно.

Но не только дышать. Вольно двигаться среди жестких и бескомпромиссных выступов разной степени заостренности и не соприкасаться с ними не получалось, как ни старайся, а потому синяки и ссадины были неизбежны, а шрамы долго не сглаживались и одним видом напоминали о причине их возникновения.

Она очень рано поняла, как необходима осторожность, но несмотря на это, несмотря на все старания, избежать грубого соприкосновения с грубой действительностью могла не всегда: иногда по неосторожности, иногда из-за непредсказуемости углов — они возникали внезапно и в местах, на первый взгляд казавшихся абсолютно безопасными. Эти были хуже всех: ни сгруппироваться, ни подготовиться морально, а в результате очень больно и долго не заживает.

Самые тяжелые травмы наносило общение с людьми. Вот уж где не стоило активно двигаться! И углы-то все были только острые, очень острые — просто лес острейших колючек, словно и не люди окружали ее, а растения, зачастую истекающие ядом.

Она видела, как живут другие, и не понимала, почему они-то чувствуют себя совершенно свободными, словно их не подстерегают ни углы, ни колючки, словно бы не колотятся они о людей и ситуации, не зализывают потом царапины и порезы, не скулят от боли во всем теле после ушибов.

Люди жили, спорили, выражали неудовольствие или радость, врали, принимали ложь и обличали ее, дружили и ненавидели друг друга и казались при этом совершенно целыми и невредимыми — она не понимала, как им это удается, как получается, что они, вроде бы, живут в одном геометрическом пространстве и в одно время с нею, но ощущение такое, словно вокруг них пространство это становилось обтекаемым и плавным.

«Жизнь многогранна», - это заезженное и банальное выражение она понимала, как никто другой : конечно же, многогранна, и все эти грани, мало того, что преломляли, отражали, а значит — искажали — действительность, делая ее неудобопонятной, но еще и ранили в наказание за непонятливость.
Не хотела она многогранной жизни! Пусть будет скучно, пусть будет просто, однообразно, как равнина, зато будет виден горизонт и все раны излечатся навсегда. Да и щуриться больше не придется, чтобы за бликами преломленного пространства увидеть истинное значение вещей, людей и событий. Она жаждала обтекаемого пространства, мягких форм, плавно переливающихся друг в друга — жаждала, но не находила.

Она видела, что, если другим доводилось все же ушибиться больно, то они уползали в свои норы, где — в округлом и мягком — могли зализать свои раны. Но и норы такой она была лишена.

Родители любили ее. Они любили ее по-разному: как пожилые люди любят своих поздних детей; как избежавшие гибели любят любое доказательство, что они живы; как свое продолжение, которое обязано быть лучше и добиться большего; как свою собственность, наконец, как любимую игрушку.
Но, как бы они ее ни любили, они не любили ее ради нее самой, в их любви обязательно присутствовал элемент любви к самим себе, трепетная забота о себе, своих чувствах, своем душевном покое.
При таком отношении не стоило даже и мечтать о теплой и округлой норе — углы были неизбежны, а ушибы о них самыми опасными и болезненными. Семья была жадным ртом, заполненным крепкими и неумолимыми зубами, норовившими откусить от нее — там крошку, там — кусочек, - чтобы придать ей правильную форму, а потом без помех заглотать и навсегда лишить света и цвета, звуков и ароматов той жизни, которая, как она была убеждена, шумела и ярко сияла где-то далеко и от ее дома, и от города, где она тогда жила.

Безотчетно она отвергала все угловатое: в раннем детстве не любила кубики, зато обожала мячи; став постарше, возненавидела геометрию, только разделы, посвященные плавным кривым и сферическим поверхностям, и сумела выучить, немало удивив учителя, искренне не понимавшего, почему формула объема шара легче для запоминания, чем теорема Пифагора.

В целом, училась она все же неплохо, а потому решение получить высшее образование родители встретили с одобрением и энтузиазмом. Их только обескураживало ее настойчивое желание уехать на учебу в другой город, но возражать они не стали: понимали, что не все могут быть педагогами, а уж что ей это не дано, никто и не сомневался.
Никто не сомневался — такая она была молчаливая и тихая всегда, сторонилась любого шума, любого скопления людей, даже на вечеринки и школьные вечера никогда не ходила ( чему отец ее в глубине души был только рад: насмотрелся он на мучения своих знакомых с непослушными дочерьми, которые в любой момент могли «осчастливить» родителей, принеся в подоле).
Поэтому на следующий день после выпускного бала она уехала из дома, считавшегося родным — впервые одна.

Экзамены она сдала хорошо, и родители, умилившись ее успехам, решили, что девочке нужно отдохнуть перед новой битвой за образование. Поехать с ней они не могли: строили дачу, - поэтому ей пришлось одной отправиться к людям, у которых они раньше часто отдыхали всей семьей. Впервые она ехала одна и была страшно рада этому, хотя и понимала, что впереди, не исключено, ее ждут новые углы и колючки, новые ссадины и шрамы. Но хотя бы от крепких зубов семьи она будет избавлена на какое-то время, и это не могло не радовать.

У нее не было никакого любовного опыта. Правда, в начальной школе ей нравился сосед по парте, но, конечно же, она никак не обнаруживала своих чувств. А потом этот мальчишка украл у нее новую чернильницу-непроливайку, фарфоровую, с изображением орла, сидящего на скале и надписью «Привет из Кисловодска». И орел, и витиеватая надпись были сделаны «золотом», красивая была вещь, ни у кого такой не было. Чернильницу эту купил отец, когда ездил лечить фронтовые раны, он всегда привозил какой-нибудь «говорящий» сувенир из мест, где ему доводилось побывать, а она не удержалась от соблазна выпендриться и тайком уволокла дорогую вещь в школу, за что и поплатилась.
Наказание в тот раз ранило ее слабо, гораздо больнее ушиблась она о поведение мальчишки, с которым они вполне мирно уживались за одной партой и которого она иногда подкармливала, уделяя ему часть своего завтрака — он был вечно голоден и, заглотав свою котлету, тут же начинал слоняться по классу в надежде выпросить у кого-нибудь кусок булки.
Вся эта детская история, случившаяся в незапамятные времена, тем не менее убила в ней всякое желание любого сближения с мальчишками, которые, в свою очередь, перестали обращать на нее внимание. Неведимкой сидела она в классе, невидимкой ходила по городу и менять ничего не хотела: слишком рано она поняла, что любовь наносит самые главные, самые болезненные и ужасные раны, а ей их и так хватало.

Курников и Гия сидели в привокзальном ресторане. Они уже поели и мрачно ждали, когда официантка принесет счет.
Гия катал шарики их хлеба, уставившись в одну точку; казалось, он ничего не видит и не слышит, весь во власти какой-то одной мысли.

- Слушай, Гия,- нарушил молчание Курников, - письма, что ты получил, откуда пришли?
Гия встрепенулся, некоторое время непонимающе смотрел на Курникова, потом взгляд его стало осмысленным, и он полез во внутренний карман пиджака.
Развернув письма, бегло просмотрел их и сказал разочарованно:
- А она не написала, где находится.
- Конверты сохранились?
- Да, вот они.

Курников взял конверты и стал их изучать. Штамп на одном конверте был смазан, но на другом просматривались несколько букв. Поразмышляв над ними, Курников вдруг встал и сказал решительно:
- Она в Р. Поехали!

Р. был заштатным городишком, и появление в его единственном почтовом отделении двух мужчин столичного вида, причем один из них был жгучим молодым красавцем, произвело фурор среди его работников и посетителей. Правда, помочь они приезжим ничем не могли, хотя и очень старались. Курников и Гия уже были готовы разочарованно уйти, но тут из глубин помещения вышла пожилая женщина в синем халате и посоветовала дождаться возвращения почтальонов и расспросить у них, не давал ли им кто-нибудь письмо для отправки, а то, может быть, они в какой-нибудь квартире нового человека увидели...

Курников и Гия сели на лавочку возле домика почты и стали ждать. Разговаривать им не хотелось, их раздражали любопытствующие взгляды прохожих, день казался хмурым и неприятным, все шло не так.
Но тут дверь почты приоткрылась, и та же женщина в синем халате позвала их.

Почтальонов было пятеро, но никто из них не помнил, давали им какие-нибудь письма для отправки или нет. Курников и Гия и не пытались скрыть досады, Гия даже швырнул берет на стол, чуть не попав им в чернильницу.

Женщины смотрели на них сочувственными взглядами, и тут одна из почтальонш вдруг вскрикнула:
- Стойте, да что ж это я, совсем памяти лишилась! В прошлом месяце я такую девушку, как вы говорите, беленькую, видела. Пенсию относила, а она мне дверь открыла.
- Адрес, адрес, - завопил Гия, - адрес помните?!
- Щас, щас, погоди, щас, - почтальонша стала перелистывать какой-то гроссбух, все напряженно следили за ней.
- Вот! - она торжествующе ткнула пальцем в открытую страницу, - вот она самая и есть!

Пожилая женщина, открывшая им дверь молча и серьезно выслушала Курникова — Гия был неспособен говорить — и сказала спокойным голосом:
- Да, жила у меня, комнату снимала, но уехала.
- Куда?!
- На север, к мужу. Он у нее на север завербовался, а она какое-то время у меня жила.
- И давно уехала?
- Да с месяц уже, наверное. А вы кто ей будете?
- Мы ее друзья. Она перестала писать, мы встревожились и решили ее найти. Знаете, девочка молоденькая, мало ли что...
- Да чего уж теперь о ней беспокоиться, теперь пусть о ней и ребенке муж беспокоится.
- О ребенке?
- А вы не знали? Она ж ко мне беременная пришла, знакомая ее привела. Сказала сперва, что осталась тут, потому что как же это ребенка рожать на севере, а потом уехала все же, по мужу, видать, соскучилась. Так что вы не переживайте — все у нее хорошо.

Курников и Гия переглянулись. Ничего не было хорошо!

Когда она увидела его в первый раз, ей показалось, что у нее сейчас разорвется сердце — такой он был красивый, она никогда раньше таких не видела.
И потом все дни она жила с этой болью в сердце, не отпускавшей ее ни днем ни ночью.

Она видела, что он заинтересовался ею, она была уверена в этом, она знала это.
Она знала, что он видит только ее, слышит только ее и разговаривает только с ней.
Ее нисколько не задевало, что рядом с ним сидит другая и что эта другая считается его невестой и ждет только формального предложения — какая разница?!
Не имело бы значения даже, если бы он все-таки женился на этой другой, все равно, он видел бы только ее и думал бы только о ней.
И она купалась в его взглядах, его мыслях, в их беззвучных разговорах, их внезапном единении.
Мир, наконец, перестал быть колючим, во-первых, и обезлюдел, во-вторых. Его замкнутая сфера заполнилась тишиной, и она двигалась в этой благодатной тишине, всем существом чувствуя, как излечивается, как разглаживаются шрамы и забывается боль.
И тем более ужасным оказалось утро, когда сфера эта лопнула, в прореху ворвались какие-то незнакомые лишние люди и стали кричать что-то, размахивая перед ее лицом корявыми темными руками, похожими на корни деревьев.
Она ничего не могла понять, она привычно сжалась и ушла в себя, чтобы не уколоться об эти корни, об эти слова, о колючие взгляды.
Она видела, что он тоже сжался, но как-то иначе, что страха в нем нет, а только непонятное ей чувство вины и — одновременно — упрямой решимости.
А потом он посадил ее на поезд, велел писать и сказал, что ждет ее возвращения — они поженятся.

Она не знала, куда ехать.
Все планы были забыты, да и были ли они у нее, эти планы? Она не помнила уже.

В купе ее соседом оказался странный дерганый парень, который ни секунды не сидел спокойно, но она не видела его, она смотрела внутрь себя, чтобы не уколоться взглядом о внешний мир.

Соседу, видимо, мешала ее отрешенность, он все пытался привлечь ее внимание, но она только и заметила, когда решила поесть, что он жадным взглядом посмотрел на ее жареную курицу и другие продукты, которые Гия дал ей в дорогу.
Она отломила от курицы щедрый кусок, положила его на хачапури, присовокупила помидор и огурец и протянула это все парню, не слушая ни его сбивчивой попытки отказаться, ни его благодарности.

Жевала курицу, грызла редиску, вареную кукурузу и смотрела в окно. Выпила чай, принесенный проводником, сунула в рот леденец — она даже не знала, откуда он взялся, наверное, тоже Гия принес.

Сосед что-то горячо ей объяснял, и вдруг она поняла, о чем он говорит и достала свою сумочку.
- Я дам тебе чистый паспорт, - сказала она, - если ты согласишься расписаться со мной и съездишь к моим родителям в качестве моего мужа. Потом можешь идти на все четыре стороны, паспорт у тебя будет чистый, не будешь дураком, никто и никогда не узнает, что ты сидел. Согласен?

Конечно, родители были ошарашены, когда она появилась вдруг под руку с мужем, хотя всего-то уехала отдохнуть перед поступлением в вуз. Но возражать против фетиша законной росписи не посмели, только робко выразили сожаление, что она их ставит в известность пост-фактум, что им обидно. Да и свадьбу нужно было бы сыграть все же, а то как-то не по-людски получается.

Новая она перебила их, ошарашив их этим чуть ли не сильнее, чем внезапным замужеством, и сказала, что незачем тратить деньги на свадьбу, очень надо кормить и поить банду посторонних людей, а вот если бы родители эти деньги отдали ей на первое обзаведение, она была бы и рада, и благодарна.

Отец даже крякнул — так его поразило, что дочь, до сегодняшнего дня выглядевшая несколько слабоумной, вдруг оказалась настолько похожей на него и так свободно выражает его собственное отношение к людям и деньгам. Свое довольство новым обликом дочери он оплатил щедро, и она, когда оказалась, наконец, на свободе, расчитав все, поняла, что денег, если не транжирить, хватит месяца на три, а потом можно будет устроится на какую-нибудь работу.

Она почему-то перестала бояться граней и шипов.

Назад в Н. Курников и Гия ехали в полупустом вагоне. Они долго не ложились спать, пили чай, молчали, смотрели в непроглядную тьму за окном.

Наконец, Курников не выдержал и спросил:
- Слушай, я не понимаю, как этот хмырь, кем бы он ни был, умудрился предъявить родителям твой паспорт? Где он его взял?
- Это не он хмырь, - неестественно спокойно ответил Гия, - это она прохиндейка.
- Кто, Лиля?!
- А то кто же еще? Я ведь ее в город повез в загс, расписаться хотел, а там потребовали ждать неделю. Какая неделя, если у меня самого отпуск уже заканчивался?! Ну, решили, что она приедет ко мне и тогда распишемся.
- Ну?
- Я был без пиджака, паспорт в ее сумочку положил, а потом забыл забрать. Думал, просто потерял, получил новый, а когда отец ее сказал, как ее мужа зовут, понял, где я его потерял.
- Да, история...Но кто же этот «муж», откуда он вдруг взялся?!
- Э, какая разница?! Она, видимо, сразу решила ко мне не возвращаться, вот и спряталась за это липовое замужество.
- Думаешь, липовое?
- Уверен. Смотрите, Павел Александрович: если бы она замуж не вышла, нужно было или в институт поступать, или к родителям возвращаться — у нее ведь ни денег, ни профессии, ничего. А так она двух зайцев убила: родители не могут ее с мужем не отпустить, значит, она может уехать куда угодно и освободиться и от них, и от меня.
- Даааа, - только и смог протянуть Курников, - и что же ты теперь намерен делать?
- А что я могу делать? Искать ее буду. Там, между прочим, мой ребенок. В середине апреля родиться должен. Почему-то я уверен, что будет мальчик.

С этими словами Гия встал и предложил сходить поесть. Они пошли через качающийся поезд в вагон-ресторан, и Курников даже не успел понять, как все произошло.

Дверь в тамбур, которую Гия начал было открывать, вдруг распахнулась, в нее ворвался человек, сделал какое-то неуловимое движение в сторону Гии и бросился бежать мимо посторонившегося Курникова.
Вслед за ним из тамбура вбежали друг за другом трое милиционеров с пистолетами в руках и кинулись за убегающим. Курников ошарашено смотрел им вслед, затем повернулся, чтобы продолжать путь, но вдруг увидел, что Гия сначала осел у двери, а потом завалился навзничь и скорчился на качающемся грязном полу.

Продолжение следует.

Ссылки на все части романа

Моя проза. Романы и повести.