900 дней и ночей.

[leon_orr]

В 1977 году мы с мужем впервые нарушили установленный порядок, я не поехала на летние каникулы в Сумгаит - они с сыном приехали ко мне в Москву.
Из Москвы мы поехали в Питер.
Мы тогда еще не знали, что через год станем его жителями, просто поехали погулять.
Родственники мужа забрали нашего сына к себе на дачу в Павловске, и у нас впервые появилась свобода передвижения.
Конечно, мы побывали везде: и в Петергофе, и в Пушкине, в Эрмитаже и Русском музее.
Ну, и записались на обзорную экскурсию по городу.
С заездом на Пискаревское кладбище...

Я ходила между длинными, поросшими травой земляными валами, читала таблички, но надписи не укладывались в голове.
Невозможно было осознать, что все эти тысячи там, под землей, результат погребения всего за неделю или даже за пару дней...это было так страшно, так не поддавалось осмыслению!
Над кладбищем все время плыла траурная музыка и стучал метроном, моя душа уже была изодрана в лохмотья, и эти звуки теребили их и причиняли еще большую боль.

Вдруг на центральной аллее кладбища мы услыхали немецкую речь!
Группа немолодых, очень хорошо одетых и экипированных немцев шла к мемориалу и переговаривалась между собой, держа наготове фотоаппараты.
Я остолбенела. По возрасту, они вполне могли успеть поучаствовать в войне, это их жертвы лежали под зеленой травкой, сваленные безымянно в братских могилах - в тот момент я иначе думать не могла.

Им было неуютно под нашими взглядами, мы это видели. Но они пытались держать лицо. Одного я запомнила очень хорошо: крупный, осанистый бывший блондин. Он встретился глазами со мной, взгляд мой ему не понравился, он отвернулся, и вся их группа пошла дальше.

А мне стало нехорошо по-настоящему, физически. Муж был вынужден отвести меня в автобус, где я и дождалась окончания экскурсии.

Больше я на Пискаревке не была никогда, хотя мы прожили в Питере пятнадцать лет.
Даже когда я стала работать в школе, и в мои обязанности входило водит и возить ребят на разные экскурсии, я таскала их чуть не каждую неделю - куда угодно: в Эрмитаж и Русский музей, Академию художеств и Музей Этнографии, Кунсткамеру и Пушкинский дом...
Но на Пискаревское кладбище их возили другие: однажды директриса заставила меня принять участие в мероприятии, посвященном началу блокады, но это был первый и последний раз, потому что пришлось вызывать "Неотложку".

У меня особое отношение к смерти - я ее боюсь, вот именно, смертельно. Не могу осознать существование мира без меня.
Поэтому очень остро принимаю к сердцу любую смерть.

Но, если в смерти больного человека или человека, попавшего в аварию, или в смерти очень старого человека есть хоть какая-то природная, биологическая, что ли, логика, которую я, хоть и с большим трудом, но в состоянии принять, то в гибели людей блокадного Ленинграда я этой логики не нахожу, отчего их смерть кажется мне особенно ужасной.
И как это унизительно для человека - умереть от голода!
Мало того, что их убили, у них перед смертью отняли человеческое достоинство - эта мысль сводит меня с ума.

В общем, больше я на Пискаревке не была никогда.

Я никогда не скрывала, что не любила Питер, пятнадцать лет в нем были для меня не самыми счастливыми. И климат оказался губительным для меня, и одиночество не пошло на пользу (все друзья и родственники остались в Москве), и люди меня окружали странные, совершенно не подходившие под описание интеллигентных ленинградцев, которые я неоднократно слыхала в своей допитерской жизни - все какое-то жлобье с гонором.

Со временем, я поняла, что это жлобье заняло места тех, кто упокоился под зелеными холмами Пискаревки, а потом научилась различать и тех, кому повезло уцелеть в те проклятые девятьсот дней и ночей.
Я их разглядела и полюбила. В основном, это были старухи, мужчин я почти не встречала.
И эти старухи каким-то образом тоже вычисляли меня, почему я и наслушалась историй о блокаде: мне их рассказывали в любой очереди, на лавочке в парке, в трамвае - везде, где я оказывалась рядом с такой старухой ( или несколькими) и где у нас было несколько минут общего времени.

Упорядочить эти рассказы я не смогу: много времени прошло, да и в общем разговоре, когда тебе что-то рассказывает несколько человек, перебивая друг друга ( я так понимаю, что им, бедным, и поделиться своими страшными воспоминаниями, чаще всего, было не с кем, а кто в те времена в СССР думал о психотерапии?!), радуясь, что их слушают заинтересованно и со слезами, - у меня, вот, и сейчас глаза на мокром месте, текст расплывается, - трудно вычленить один связный сюжет.
Мне это очень жаль, хотя, конечно, "Блокадную книгу" уже написали, а значит, судьбы отдельных людей не растворятся в общем потоке истории, останутся в нем отдельными струями.

Мое поколение было воспитано на книгах и фильмах о войне.
Большая часть моих друзей и знакомых, во всяком случае, в детстве и юности, ненавидело немцев и Германию.

Во многих школах, где, наряду с английским языком, изучали и немецкий, в немецкие группы загоняли насильно - мы не хотели знать этот язык ( прошу меня понять правильно: я пишу о впечатлениях своего детства, если у кого-то они иные, это не означает, что я фантазирую, просто в разных местах и социальных слоях могло быть по-разному), мы не хотели иметь ничего общего с этим народом, мы их и немцами-то не называли, только фашистами - и это уже через десять-пятнадцать лет после войны!

Для меня шоком было понять, что, когда открыли границы, большая часть питерских евреев, кому не удалось уехать в штаты, рванули в Германию.

Я уже рассказывала, кажется, что для вывоза художественных ценностей нужно было пройти комиссию. Очередь на экспертизу была длиной в полгода, если не больше, и нужно было еженедельно ходить отмечаться. Все уже перезнакомились, рассказывали, как у них идет оформление, какие палки в колеса вставляет ОВиР - и так далее.
Однажды возник вопрос, кто куда едет.
На всю очередь я была одна, кто оформлял документы в Израиль - остальные ехали за чечевичной похлебкой в Германию.
На мое высказывание, что евреям в Германии делать нечего, не возразил никто.

А я была убита, сражена морально наповал: в очереди со мной стояли потомки тех, кто лежал во рвах Пискаревки.
Я не была лениградкой, но я не могла простить немцам того, что они сделали с городом ( о роли сталинской власти в этом убийстве мы сейчас не говорим, это отдельная тема).
Почему же простили они, почему поехали в Германию, почему приняли плату, торганули памятью своих замучанных дедушек и бабушек?
Не пойму никогда.

Блокадный метроном стучит, его слышно, он не умолкнет, потому что ноосфера вобрала этот стук в себя, и уж она-то сохранит его, даже если кончатся на Земле люди, которые будут о нем помнить.

Comments

[alpolish.livejournal.com]

Лиль, это не предатели, это просто чёрт-знает-что. Они не могут понимать, что мир ещё не настолько изменился. Не хотел писать про "пепел Клааса..." и т.д., но короткая память - это тоже преступление.

Автора - немедленно записываю. Как это я раньше всё мимо ходил. Дуралей.