leon_orr

Триша облегчила мне жизнь. Когда мы с ней обедали, она спросила меня, не хочу ли я и сегодня пойти в кино.

- Не могу, - я постаралась сказать это максимально огорченно, - я занята.
- Ааааа, - разочарованно протянула она, - у тебя такая напряженная жизнь, такая необычная, не как у всех.
Я в очередной раз подивилась ее чутью и запротестовала смущенно:

- Ну что ты выдумываешь, Триша, какая необычная жизнь?!
- А ты считаешь обычным, когда поклонники грозят тебя застрелить и целыми днями дежурят возле твоей работы, чтобы объясниться?
- Да не поклонник он! Сейчас я тебе все объясню. Он обидел свою девушку, а я случайно это узнала, он же боится огласки и ловит меня, угрожает, чтобы я молчала.
- А что он ей сделал? - глаза у Триши загорелись.
- Она ждет ребенка, а он не хочет его признавать и помогать ей.
- Вот гад!
- Да. А теперь я боюсь, как бы он чего с ней не сделал — он ей угрожал.
- В полицию...
- Она не хочет: ей стыдно. Родители ее из дома выгнали, перестали платить за колледж и вообще давать ей деньги. Ее исключили из колледжа и велели уезжать из кампуса. При этом у нее сильный токсикоз и ни копейки денег, а работать она не может.
- Ничего себе! - выдохнула Триша. - Надо помочь девочке.
- Я тоже так считаю, поэтому и не могу идти сегодня в кино.
- Слушай, - Триша замялась, - а можно я с тобой? Надоели мне все эти свидания, киношки, дискотеки, рестораны...Как будто дома нельзя поесть, - вдруг с ожесточением произнесла она, словно бы заканчивая одной ей слышный спор с кем-то невидимым.
- Да, конечно, - обрадовалась я, - ты мне очень поможешь. Только, Триша, придется тебе съездить домой и переодеться. Нам нужно на всякий случай быть как можно незаметнее в кампусе. У тебя джинсы есть? А свитер неяркий? Ну, и куртка с капюшоном, желательно не красная и не розовая. Да! И обувь! Если нет кроссовок, то сапоги или туфли на низких каблуках. Макияж сними, бижутерию тоже.
- Есть, мэм! - дурашливо ответила мне Триша.
- Ты после работы езжай домой, а часов в восемь мы с тобой встретимся и поедем в кампус.
- На чем?
- Что — «на чем»?
- Поедем на чем?
- На автобусе.
- Может быть, на моей машине?
- У тебя есть машина?
- Ага. Фольксваген «жук».
- Господи, где ты взяла этот антиквариат?!
- Купила по дешевке у одного хмыря, а где он взял, не знаю.
- Пожалуй, на машине будет лучше. Сможем прямо к корпусу, где она живет, подъехать.
- Ты хочешь ее оттуда увезти?
- Если она согласится. Сначала нужно ее убедить, что мы хотим помочь.
- А вы не знакомы?
- Говорю же, случайно все узнала. Она представления не имеет, что мне все известно.
- Да, пожалуй, трудновато будет ее уговорить.
- Пожалуй. Но мы должны. Давай, приезжай на своей машине к той киношке, где мы вчера были. В восемь часов — идет?
- Идет, - ответила Триша и отправилась в свой архив.

Тришиного «жука» мы поставили у двери из подвала. Я обошла все здание по периметру в поисках запасного выхода и обнаружила эту дверь. Не знаю, зачем я ее искала — видимо, сработали старая привычка и нелюбовь к фасадам и парадным входам, где ты видна всем, идешь, как голая и спрятаться негде.

Уна, в пальто и сапогах, лежала в своей комнате на не застеленной кровати. Наше с Тришей появление ее, казалось, не удивило. Она находилась в ступоре, внешние раздражители до нее доходили плохо, тем более, что ее то и дело тошнило, она бледнела, лицо ее покрывалось потом, а глаза тускнели все сильнее.
По дороге в кампус я сказала Трише, что нам будет трудно разместить вещи Уны в «жуке» - ведь наверняка у нее не один чемоданчик, но Триша успокоила меня, сказав, что взяла с собой веревку, и мы привяжем чемоданы к багажнику на крыше машины.
Однако, никаких вещей я в комнате не обнаружила. В шкафах было пусто, но и чемоданов коробок тоже видно не было.

- Где твои вещи? - спросила я Уну.
- На вокзале в камере хранения, - тусклым голосом ответила она. - Я еще днем их на такси отвезла туда. Последние деньги заплатила, у меня только и осталось, что на автобус до кампуса. Назад в город придется пешком идти, - последние слова она произнесла со смешком, больше похожем на рыдание.
- Не придется, - успокоила ее Триша, - мы тебя отвезем.
- А зачем же ты сюда вернулась?
- У нас встреча с Эриком назначена, - так же бесцветно ответила Уна.

Мы с Тришей переглянулись.

- На который час?
- На девять.

Следовало спешить: встреча с Эриком была, явно, лишней в нашем сценарии.
Я сказала Уне, что мы отвезем ее в убежище при церкви — идея Триши: ее мать ходила в эту церковь, и Триша хорошо знала священника и женщин, работавших в убежище. Она даже успела договориться с ними об Уне, так что осталось только Уну туда привезти.

Видимо, она настолько устала от своих неприятностей, что ей уже было все равно, что с ней будет.
Я осторожно осведомилась, знает ли она, что ей грозит опасность, но она только вяло махнула рукой: «Знаю».
Правда, к сообщению об убежище отнеслась с легкой искрой интереса, согласно кивнула головой, и я уже, было, стала помогать ей встать, но тут у нее началась рвота, я кинулась искать хоть какую-то посудину, чтобы она не испачкала пальто, а Трише крикнула, чтобы та шла к машине и ждала нас там.

Я обтирала Уне лицо влажным носовым платком, когда какое-то смутное чувство заставило меня выглянуть в окно — и вовремя: по дорожке ко входу в корпус шел Эрик. По всему его виду становилось ясно, что он ужасно пьян и взбешен, встреча с ним не предвещала ничего хорошего, поэтому ее нужно было избежать любым образом.

Дальше я двигалась, как автомат, но очень быстро.
Сначала я вскочила на стул, наступила ногой на подоконник, чтобы на нем остался след от моих грязных ботинок, затем распахнула окно, в метре от которого проходила пожарная лестница, помогла Уне подняться с кровати, втолкнула ее в пустой шкаф для одежды и сама влезла туда же, причем задвинула Уну в дальний угол, прижавшись к ней, а дверцу оставила открытой: во-первых, мне нужно было видеть происходящее в комнате, а во-вторых, распахнутая дверца шкафа позволит Эрику увидеть, что вещей в шкафу нет, и он не заподозрит, что кто-то в шкафу прячется, потому что какой же идиот, прячась, оставит открытым свое убежище!

Раздался стук в дверь, а затем она распахнулась, и Эрик, шатаясь и поводя вокруг абсолютно бессмысленными глазами, ввалился в комнату.
Он постоял немного, качаясь, и двинулся к окну. Выглянул из него, наклонился, рассматривая след моего ботинка на подоконнике, еще раз выглянул в окно — теперь он смотрел вверх. Затем влез на стул, оставленный мной у окна ( это у него получилось только с четвертого раза), кое-как, падая и ругаясь, взгромоздился на подоконник и потянулся к пожарной лестнице.
У меня замерло сердце. Эрик стоял в окне, он сильно качался, рука его тянулась к лестничной перекладине и все не могла дотянуться. Вдруг одна его нога соскочила с подоконника наружу, он взмахнул руками и рухнул вниз.
Я услыхала глухой удар, а затем — тишина.

Выскочив из шкафа, я подбежала к окну. Эрик лежал неподвижно на сырой после дождя земле. От дорожки его прикрывал ряд кустов, его не скоро должны были найти, нам следовало не зевать и смыться пока не поздно.
Я выволокла Уну из шкафа, схватила за руку и потащила за собой. Она двигалась, как во сне, но все же мне удалось довести ее до машины, усадить на заднее сидение, и мы поехали.

Когда я рассказала Трише о случившемся с Эриком, она чуть не устроила аварию — так вильнул руль в ее руках. Но сентиментальничать было некогда, и я велела ей собраться. Она собралась, и мы покатили в город, стараясь убраться как можно быстрее и как можно дальше от страшного места.

Сдав Уну с рук на руки священнику и заведующей убежищем, мы вернулись к машине, и тут Триша заявила мне, что с места не сдвинется, пока я ей не объясню честно все происходящее.
Я хотела есть, она, как оказалось, тоже была голодна, и потому я пообещала, что расскажу все в ресторане.

- Не нужно — в ресторане! - воскликнула Триша. - Поехали ко мне: мама такой ужин приготовила — пальчики оближешь, а я психовала перед поездкой и есть не могла.

И мы поехали к Трише.
Ее мама была страшна довольна, что дочь привела такую приличную девушку в гости ( ее слова) и что у обеих «девочек» такой прекрасный аппетит.
Потом она отправилась спать, а мы с Тришей ушли в ее комнату, и я рассказала ей все: о своем бизнесе, о родителях, об Эве и ее семье, о Смайлзах и Але Боровски — все рассказала о себе. Впервые в жизни. Не слишком знакомому человеку.

ЧЕГО НЕ ЗНАЛА ГЕРОИНЯ,

или

ВСТАВКА № 4.

Чарлз Миллер терпеть не мог своего работодателя, друга и партнера Колина Трейси.
Он был честен с собой и вполне отдавал себе отчет, в том, что его неприязнь питается завистью к Колину, этому везунчику, который не был лучше Чарлза, отнюдь, но несмотря на это, Фортуна почему-то осыпала его милостями, хотя Колин ничем этого не заслужил.
Он родился в богатой семье — со всеми вытекающими из этого факта последствиями, — и то, что он был очень добр и предан Чарлзу, того только раздражало: Чарлз терпеть не мог оказываться объектом милостей богачей, они унижали его тем более, что обойтись без них он не мог.

Познакомились они в колледже: оказались соседями по комнате, что было мучительно для Чарлза. Все вещи Колина, начиная с мыла для умывания и заканчивая автомобилем, — всё было отменного качества и свидетельствовало о материальном превосходстве их владельца не только над соседом по комнате, но и, пожалуй, над доброй половиной студентов колледжа.
Родители Колина были милейшими людьми, приезжая навестить сына, обязательно привозили подарки для Чарлза, требовали, чтобы он шел с ними и их сыном обедать или ужинать в какой-нибудь дорогой ресторан, приглашали на каникулы и праздники в свой огромный дом, полный дорогих вещей, картин, антиквариата и слуг ( которых Чарлз тоже терпеть не мог, потому что им нужно было давать чаевые), и даже один раз взяли его с собой в плавание на своей новой яхте, один вид которой ранил сердце Чарлза, и эта рана отравила чудесное путешествие.

Деньги и безмерная любовь родителей не испортили Колина. Он был добрым, вежливым и порядочным парнем, напрочь лишенным высокомерия богатых деток. Его искреннее добросердечие раздражало Чарлза чрезвычайно: он не хотел верить в эту искренность, считал ее игрой ради популярности и душевного комфорта, долго ждал от друга какого-нибудь подвоха, а не дождавшись, раздражался еще больше.
Но Колин, казалось, совершенно не замечал его раздражения, скучал без него на каникулах, радовался при встречах, пытался, стараясь сделать это незаметно, поддержать Чарлза финансово.
Чарлз принимал эту помощь, злился на приятеля за нее, злился на себе за беспринципность, а Колин все не обращал внимание на это постоянное кипение недоброжелательности рядом с собой и вел себя с Чарлзом как с самым близким и дорогим человеком.

Оба они учились прилежно и даже не прилежно, а яростно; оба числились лучшими студентами курса, и оба знали, что Чарлз пятьсот очков форы даст Колину: его талант мог не увидеть разве что слепой, тогда как Колин брал свое лишь прилежанием и методичностью.
И только слепой мог не увидеть, как восхищается Колин талантом друга, ничуть ему не завидуя, искренне и открыто.

Чарлзу прочили большое будущее, но он-то знал, что его будущее, каким бы великим оно ни было, не принесет ему такого положения, какое было у Колина по самому факту его рождения.
Ему, Чарлзу, предстоит тяжелая работа, драка за место под солнцем, чтобы войти в тот круг, где Колин уже больше двадцати лет вращался, не приложив к этому никаких усилий.
И если даже Чарлзу удастся осуществить все честолюбивые мечты, никогда он в этом круге не станет до конца своим, потому что в детстве не плясал с этими людьми под рождественской елкой, не учился с ними в закрытой школе, не ухаживал за одними и теми же девочками, не пил с ними свой первый виски.
Чарлзу Миллеру не за что было любить своего друга, работодателя и компаньона Колина Трейси.

Вот и компаньонство это...Такое же унизительное, как и все дары Колина.
Чарлз окончил колледж первым, а Колин, несмотря на все его усердие, всего лишь вошел в первую десятку.
Но Чарлзу пришлось как можно быстрее найти работу в небольшом рекламном агентстве, где все его идеи хозяин встречал в штыки, заставляя работать над своими неуклюжими и глупыми разработками, тогда как Колину отец дал денег на создание собственного бизнеса.
Чарлз узнал об этом, из письма: Колин просил его приехать и возглавить дизайнерский отдел его новенького с иголочки рекламного бюро.
Чарлз в бешенстве изорвал письмо и хотел ответить грубым отказом, но Лилли, как назло, именно в тот день сообщила ему о беременности, так что пришлось гордыню смирить и с благодарностью принять щедрое предложение Колина.

Жизнь его изменилась волшебным образом. Теперь он генерировал идеи, а другие работали над их осуществлением и внедрением.
Колин проявил недюжинный деловой талант, репутация бюро росла, все более серьезные фирмы заказывали у них рекламу, и однажды Колин пригласил Чарлза на ланч, за которым предложил ему долю в бизнесе.
Чарлз оторопело слушал его и не знал, как реагировать.

- Ты пойми, - говорил Колин, - мне нужен верный человек рядом, на кого мне положиться, как не на тебя?
- Но я и так на тебя работаю.
- Это совсем другое дело. Я не хочу, чтобы ты работал на меня. Ты мой друг, я хочу, чтобы ты был моим партнером, чтобы в один прекрасный день ты бы не пришел ко мне и не заявил, что уходишь к другим или что открываешь свое бюро.
- Скажешь тоже! Свое бюро! Откуда у меня деньги на свое бюро?
- Ну, уйдешь к кому-нибудь.
- От добра добра не ищут. Ты, вообще, понимаешь, что собираешься сделать? Ты ведь у своих детей отнимаешь часть наследства в пользу чужого дяди!
- Ты не чужой дядя, ты — мой лучший друг. Дети мои, судя по всему, дизайном и рекламой заниматься не будут. Ты же знаешь, Мики кроме скрипки ничего видеть и слышать не хочет, Кэти собирается всерьез заниматься математикой, ей на дизайн и рекламу наплевать, а Пол... - Колин замолчал — его горло перехватил спазм, Чарлзу тоже стало не по себе, и он отвел глаза.

Младший сын Колина родился с ДЦП, будущее его виделось совершенно туманным, а пока семья тратила бешеные деньги на его лечение.

- Ты пойми, - втолковывал Колин Чарлзу, - мы ведь все под богом ходим. А случится со мной что-нибудь — что с бизнесом будет? Джен совершенно ничего в нем не понимает да и когда ей разбираться, если она с Полом непрерывно возится?! Конечно, умри я, по миру они не пойдут, но этого мало, нужно, чтобы рядом был свой человек...
- Ты что это себя раньше времени хоронишь, - прервал его Чарлз, - с ума сошел?!
- Да нет, это я так, гипотетически, - смутился Колин, - хотел дать более выпуклое обоснование своему предложению.
- Да уж, выпуклое, - пробормотал Чарлз, - ладно, я согласен, готовь документы. Только ведь денег для взноса у меня нет.
- А я что-нибудь говорил о деньгах?! - возмутился Колин, и на этом ланч закончился.

Чарлз и Колин были друзьями не только на работе, они очень тесно общались семьями. Лилли, жена Чарлза, любила и сочувствовала обоим — и Колину, и его жене Джен. Догадываясь об отношении Чарлза к Колину и его богатству, она не один раз обращала внимание мужа на болезнь их младшего мальчика, служившую доказательством, что деньги не всесильны и что богатые люди так же не застрахованы от неприятностей, как и бедняки.
«Да, да! - раздраженно отвечал ей муж. - Богатые тоже плачут, знаю, сто раз слыхал. Но плакать, когда твой счет по швам трещит от денег как-то легче, чем когда не знаешь, чем платить врачам — ты станешь возражать?»
Она не возражала. Она никогда ему не возражала. Еще в колледже она все поняла про него и его друга и решила для себя самой, что это не ее дело, что вмешиваться нельзя, нужно только сделать так, чтобы хоть дома он мог расслабиться, отвлечься и отдохнуть от этой извращенной дружбы.

После заключения партнерского договора, финансовое положение Чарлза заметно улучшилось. Он купил дом в богатом пригороде, сменил машину, оставив свою старую жене. Детям стали покупать больше игрушек, они учились верховой езде, а на летние каникулы их возили в Европу...
Казалось бы, осуществляются все мечты и достигнуты все цели, однако Чарлза его жизнь не радовала, она с каждым днем становилась все невыносимей.

Ему было мерзко его благосостояние, полученное на халяву да еще и от человека, которому он так завидовал и так не любил. Благодеяние Колина лишили Чарлза очень важного ощущения, заставляющего человека жить в движении и не сидеть под деревом в ожидании падения спелого плода — это было уважение к себе и своей работе, горделивое удовлетворение самим собой, тем, что плоды труда служат родным и близким, делают их жизнь более комфортабельной и полной.
Чарлзу нечем было гордиться: он не зарабатывал деньги, он получал подачки, ежесекундно опасаясь, что у Колина изменится настроение, и он эти подачки отнимет.
Жить так было просто невозможно, он стал желчным и сварливым, жена часто плакала после его наскоков на нее, дети стали держаться подальше от отца — нужно было что-то предпринять, но что мог предпринять он, полностью зависящий от денег своего друга-врага?

Ему так омерзительны были эти деньги, что он не делал никаких накоплений, семья тратила все до последнего цента, и, если бы вдруг кто-нибудь из них серьезно заболел, им нечем было бы платить за лечение.
Единственное, что он позволил себе сделать — это накопительные программы для оплаты образования детей, но он то и дело без удовольствия вспоминал об этих деньгах и жалел, что сдался слезам жены, умолявшей ее хоть как-то обеспечить будущее детей. Он не знал, что она думает о произошедших с ним переменах, но видел, что они ее потрясли. Она замкнулась в своем потрясении, и один бог ведал, что там творится, в ее мозгу, под сенью молчания и недомолвок, которыми они отгородились друг от друга. Чарлз прекрасно понимал, что результаты ее молчания могут сказаться на их жизни в любой момент и страшился потенциальных катаклизмов, но на объяснение не шел: не мог он внятно объяснить свою ненависть к человеку, который в глазах окружающих выглядит его благодетелем. Как объяснить, что именно благодеяние и невыносимо?! Сочтут свиньей неблагодарной — и все.

Нужно было срочно выбираться из сложившейся ситуации, пока он окончательно не потерял жену и не стал чужим детям, и Чарлз лихорадочно изобретал то один, то другой способ избавления он Колина.

Идея родилась в тот день, когда стало известно, что их бюро выиграло тендер на громадный проект, и Чарлз стал разрабатывать операцию своего освобождения от Колина и обрушения бизнеса, ставшего камнем на его шее.
Свобода! Пусть без поездок в Италию и Швецию, пусть с подержанным автомобилем и в квартире вместо виллы — зато на свои деньги и в любви с женой и детьми.
Он был готов на все ради этой свободы — даже на убийство.

Продолжение следует.

ОГЛАВЛЕНИЕ. РОМАНЫ И ПОВЕСТИ. ОХОТА НА ЛОВЦА (ссылки на все части).