МОЯ КНИЖНАЯ ПОЛКА.

[leon_orr]

В том далеком году была ужасно холодная зима. Это была первая моя зима после окончания института, первая зима воссоединения с мужем и сыном, которые до той поры терпеливо ждали, когда же я закончу учебу, первая зима в Питере. Морозы стояли такие, что померзли сады, и несколько лет был неурожай яблок. Для нас всех такая зима была новостью - в Москве мне не довелось переживать подобные морозы, а мои мужчины приехали ко мне, и вовсе, с югов. Нормально одет был только сын, а мы с мужем тряслись, как цуцики: у него не было, как в песне, " зимнего пальта ", у меня - сапог и шапки. Но, тем не менее, с ребенком нужно было гулять, и мы - воленс ноленс - вынуждены были, максимально утеплившись, выходить на свистящий снег под ледяное голубое небо с укутанным малышом на санках. Однажды мы догуляли до книжного магазина и узнали, что можно записаться на розыгрыш шеститомника Александра Блока. Мы записались оба! Фамилии мы с мужем носили разные, и бессовестно воспользовались этим преимуществом перед другими соискателями.
Мой роман с Блоком длился уже больше двадцати лет. Сначала это имя связывалось с портретом кудрявого красивого светловолосого человека на марках в коллекции дяди, перешедшей, со временем, ко мне и которую стянул у меня мальчишка, считавшийся моим другом. Потом оказалось, что из-за моей коллекции он и затеял эту игру, на которую я - простодушная - купилась.
Была серия марок с портретами писателей и поэтов. Выходила она в течение длительного срока, потому что каждую марку выпускали к юбилею классика.
Я прочла фамилию писателя на марке, удивилась и спросила у бабушки, что за странная фамилия, и кто это вообще.
Бабушка объяснила мне, что это поэт-символист Александр Блок, что он уже умер и что она его стихов не любит: слишком уж они заумные.
Я запомнила ее слова, марка спокойно жила в альбоме, а я росла себе потихоньку, пока не доросла до небольшой книжечки, на картонном переплете которой было написано то же имя, что и на марке - Александр Блок.
Я училась в шестом классе, читала все подряд, что не успевали от меня спрятать взрослые, да и то, что успевали заныкать, я находила и тоже читала украдкой.
Блока от меня никто не прятал. Однажды, сделав уроки, я открыла эту жалкую потрепанную книжонку в дешевом переплете, и начала читать.

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам,- плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

Мне вдруг очень понятны оказались эти стихи. В церкви я бывала не раз и не два - бабушка водила меня туда, хоть и была безбожницей, фотографий старинных у нас дома было достаточно, чтобы предствить себе эту девушку начала двадцатого века, да и бабушкиных рассказов о том времени я слышала немало, а потому представленная мною картинка была очень ясной и хорошо легла на музыку стиха, словно и сама была стихами.
Следующее стихотворение заставило мое сердце сжаться, чтобы потом оно начало колотиться в грудную клетку, словно хотело пробить ее и вырваться наружу, а к глазам подступили слезы, из-за которых строчки расплылись и задрожали, но стихи я все же дочитала.

Черный ворон в сумраке снежном,
Черный бархат на смуглых плечах.
Томный голос пением нежным
Мне поет о южных ночах.

В легком сердце — страсть и беспечность,
Словно с моря мне подан знак.
Над бездонным провалом в вечность,
Задыхаясь, летит рысак.

Снежный ветер, твое дыханье,
Опьяненные губы мои...
Валентина, звезда, мечтанье!
Как поют твои соловьи...

Страшный мир! Он для сердца тесен!
В нем — твоих поцелуев бред,
Темный морок цыганских песен,
Торопливый полет комет!

Что-то темное и трудное вошло в мое сознание с этими стихами, но настолько важное и желанное, что потом я искала его всю свою жизнь, довольно безуспешно, надо сказать. Может быть, ушедшая эпоха унесла с собой эту способность чувствовать остро и тяжело и любовь, и Вечность, и невозможность объединить их между собой, потому что нет любви вечной, да и на жизнь вечную надеяться может только простак.
Книжка была нетолстой, но, видимо, это был томик избранного, а иначе как объяснить, что следующим стихотворением было это:

В РЕСТОРАНЕ

Никогда не забуду (он был, или не был,
Этот вечер): пожаром зари
Сожжено и раздвинуто бледное небо,
И на жёлтой заре - фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как нёбо, аи.

Ты взглянула.
Я встретил смущённо и дерзко
Взор надменный и отдал поклон.
Обратясь к кавалеру, намеренно резко
Ты сказала: "И этот влюблён".

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
Исступлённо запели смычки...
Но была ты со мной всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки...

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой легка...
И вздохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: "Лови!.."
А монисто бренчало, цыганка плясала
И визжала заре о любви.

И в этом стихотворении было то темное, что уже вошло в мою душу. И это стихотворение было понятно мне, потому что скрипичную музыку я любила и все приставала ко взрослым, чтобы отдали меня в музыкальную школу, и цыганок видела немало, а в Москве меня даже водили один раз в театр " Ромэн ", где мне очень понравился спектакль, абсолютно забытый мною - лишь впечатление от него и помню. Кстати, в том, что закат может быть желтым, я убедилась, поселившись в Питере. Именно там я однажды летом увидела желтый закат. А бывали еще и зеленые закаты...
Нет, воистину, бабушка ошибалась - ничего заумного не было в этих стихах. Они были понятны не разуму, но сердцу, и потому я их понимала, несмотря на возраст. Александр Блок, без сомнения, был моим поэтом.

Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,
Молодеет душа.
И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку,
Не дыша.

Снится - снова я мальчик, и снова любовник,
И овраг, и бурьян.
И в бурьяне - колючий шиповник,
И вечерний туман.

Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю,
Старый дом глянет в сердце мое,
Глянет небо опять, розовея от краю до краю,
И окошко твое.

Этот голос - он твой, и его непонятному звуку
Жизнь и горе отдам,
Хоть во сне, твою прежнюю милую руку
Прижимая к губам.

*******************************************************

РАВЕННА

Всё, что минутно, всё, что бренно,
Похоронила ты в веках.
Ты, как младенец, спишь, Равенна,
У сонной вечности в руках.

Рабы сквозь римские ворота
Уже не ввозят мозаик.
И догорает позолота
В стенах прохладных базилик.

От медленных лобзаний влаги
Нежнее грубый свод гробниц,
Где зеленеют саркофаги
Святых монахов и цариц.

Безмолвны гробовые залы,
Тенист и хладен их порог,
Чтоб черный взор блаженной Галлы,
Проснувшись, камня не прожег.

Военной брани и обиды
Забыт и стерт кровавый след,
Чтобы воскресший глас Плакиды
Не пел страстей протекших лет.

Далёко отступило море,
И розы оцепили вал,
Чтоб спящий в гробе Теодорих
О буре жизни не мечтал.

А виноградные пустыни,
Дома и люди - всё гроба.
Лишь медь торжественной латыни
Поет на плитах, как труба.

Лишь в пристальном и тихом взоре
Равеннских девушек, порой,
Печаль о невозвратном море
Проходит робкой чередой.

Лишь по ночам, склонясь к долинам,
Ведя векам грядущим счет,
Тень Данта с профилем орлиным
О Новой Жизни мне поет.

***************************************************

Я помню длительные муки:
Ночь догорала за окном;
Ее заломленные руки
Чуть брезжили в луче дневном.

Вся жизнь, ненужно изжитая,
Пытала, унижала, жгла;
А там, как призрак возрастая,
День обозначил купола;

И под окошком участились
Прохожих быстрые шаги;
И в серых лужах расходились
Под каплями дождя круги;

И утро длилось, длилось, длилось...
И праздный тяготил вопрос;
И ничего не разрешилось
Весенним ливнем бурных слез.

Годом раньше я читала книгу, имя автора которой не помню уже, помню только, что это была женщина. Книга называлась " За синей птицей " и рассказывала о женской трудовой исправительной колонии во время Великой Отечественной Войны. Как я потом поняла, все в этой повести было враньем, скорее всего, она была заказной. Героинями повести были совсем молодые девушки и женщины: конторская служащая, опоздавшая на работу на двадцать пять минут, потому что сломался трамвай, и она шла на работу пешком, колхозница, унесшая домой в носовом платке горсть зерна, высыпавшегося из подводы, еще какие-то персонажи - уже и не помню. Помню, что одну девушку описывали похожей на Франческу Гааль, а еще одна девушка была дочерью репрессированного офицера, имела необыкновенную внешность и фамилию, если не ошибаюсь, Иволга. Она жила под покровительством воровки, которая спасла ее от изнасилования на малине. Была эта девушка молчалива, но иногда, по просьбе остальных, читала стихи.
"...и перья страуса склоненные в моем качаются мозгу, и очи синие бездонные цветут на дальнем берегу...
...в моей душе лежит сокровище, и ключ доверен только мне..."
Я читала эти строки и запоминала их на всю оставшуюся жизнь.
Я не знала тогда еще, цитаты из каких и чьих стихов прочла я в этой конъюктурной повести, но запали они мне в память крепко.
Не берусь объяснить Вам, что именно я ощутила, когда, перевернув очередную страницу сборника Блока, я прочла:

НЕЗНАКОМКА

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
уть золотится крендель булочной,
раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный
Бесмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
"In vino veritas!"- кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
ронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
знаю: истина в вине.

Уже через год я прочла " Двенадцать ", потом - " Скифов ", и так далее, и так далее.
Но любимыми на всю жизнь остались эти, уже давно ставшие хрестоматийными, стихи, которые я прочла однажды осенним дождливым днем, сидя на низенькой скамеечке у батареи парового отопления, горя жаром не хуже, чем эта батарея, дрожа от восторга и непонятной мне самой тоски, то и дело вытирая слезы с глаз.

Блока в школе не " проходили ". Но наша учительница литературы не желала смириться с этим запретом. Она воспользовалась правом выносить некоторые темы на факультатив и объявила, что ближайший факультатив будет посвящен Блоку. Я вызвалась делать доклад. Мой доклад длился два часа. Никто не роптал и не отвлекался. Четыре десятых класса сидели и слушали мой, довольно путанный, рассказ о жизни поэта, его любви, его тоске. Я читала им стихи Блока, и помню, как началось шушуканье, когда народ понял, что большую часть их я читаю наизусть.
Всю жизнь я живу с его стихами, которые читала и читаю не раз и не два себе, своим детям, своим ученикам. Всю жизнь я не могу понять, как это случилось, что я двенадцатилетним ребенком поняла и почувствовала его поэзию, и чем я заслужила этот подарок судьбы - любовь к стихам Александра Блока.

Ты помнишь? В нашей бухте сонной
Спала зеленая вода,
Когда кильватерной колонной
Вошли военные суда.

Четыре — серых. И вопросы
Нас волновали битый час,
И загорелые матросы
Ходили важно мимо нас.

Мир стал заманчивей и шире,
И вдруг — суда уплыли прочь.
Нам было видно: все четыре
Зарылись в океан и в ночь.

И вновь обычным стало море,
Маяк уныло замигал,
Когда на низком семафоре
Последний отдали сигнал...

Как мало в этой жизни надо
Нам, детям, — и тебе и мне.
Ведь сердце радоваться радо
И самой малой новизне.

Случайно на ноже карманном
Найди пылинку дальних стран —
И мир опять предстанет странным,
Закутанным в цветной туман!

Именно таким цветным туманом был окутан для меня окружающий меня мир - тот, что я наблюдала, и тот, что был скрыт для меня за горизонтом, но который я всегда надеялась увидеть.
Собрание сочинений мы выиграли - мой номер оказался счастливым, а я и не сомневалась почему-то, не могло быть иначе.
Сейчас, когда я пишу эту статью, темно-зеленые книги с простой белой надписью " Александр Блок " стоят позади меня за стеклянной дверцей книжного шкафа, мои верные спутники уже почти тридцать лет.

Comments

[cambala.livejournal.com]

спасибо. я тоже очень Блока люблю. читала его нараспев под душем. а папа меня дразнил:
"Девушка выла под душем в ванной..." но потом утешал: "Я сам такой, Кармен!"

Я ВСЕ ПОНЯЛА!

[leon-orr.livejournal.com]

Мне ясно теперь, откуда Вы взяли такой живой и острый стиль: Вас с детства правильно воспитывали. Генетика плюс воспитание - результат виден всем, и хочется видеть его как можно чаще.
Я покорена Вашим папой.